The article examines the problem of preserving a balance between the public interest in combating corruption and the individual’s right to informational self-determination, guaranteed by Articles 23 and 24 of the Constitution of the Russian Federation [1], in the context of the digitalization of state anti-corruption oversight. The purpose of this research is to identify the legal foundation and to formulate doctrinal criteria for the constitutional limits of state interference with an individual’s informational self-determination when pursuing the public interest in the prevention of corruption offenses. To achieve this goal, the following objectives are addressed: to elucidate the substance of the right to informational (digital) self-determination; to analyze the existing anti-corruption control mechanisms through the prism of limitations imposed upon this right in relation to the formation and use of the «digital profile» of public official; and to propose mechanisms for restoring constitutional balance. The methodological basis of the study comprises comparative-legal and formal-legal methods, as well as the method of constitutional interpretation, which enabled the provisions of the Constitution of the Russian Federation [1] to be construed in the context of new digital realities in the society. The theoretical significance of the work lies in the development of the concept of the right to digital self-determination of public authorities under the conditions of technological modernization of anti-corruption activities: it identifies the problems of the current legal regulation and substantiates the necessity of legislatively enshrining the concept of the «digital profile of a public official», along with formally defined limits and criterias for the permissibility of digital monitoring that preclude the nullification of fundamental constitutional rights of the individual.

Keywords: constitutional principles, basic rights, informational self-determination, digital self-determination, public authority, state, digitalization, digital profile, corruption

Цифровая трансформация государственного управления, ставшая одним из национальных приоритетов развития Российской Федерации [2], за последние пять лет привела к качественному переосмыслению механизмов борьбы с коррупцией. На смену привычным инструментам пресечения правонарушений в сфере публичного управления (подача бумажных деклараций с последующей ручной проверкой, публикация сведений, периодические выездные проверки) приходят современные государственные системы непрерывного контроля (ГИС «Посейдон», ГИС «Антифрод», ГАС «Управление», Типовое облачное решение по оптимизации контрольной (надзорной) деятельности (ГИС ТОР КНД)) и системы, обеспечивающие общую открытость власти (такие как Единая информационная система управления кадровым составом государственной службы (ФГИС ЕИСУ), Единый портал государственных и муниципальных услуг (ФГИС ЕПГУ), Единая система межведомственного электронного взаимодействия (СМЭВ), ГИИС «Электронный бюджет», Государственная информационная система о государственных и муниципальных платежах (ГИС ГМП), Единый реестр контрольных (надзорных) мероприятий (ЕРКНМ), Единая информационная система в сфере закупок (ГИС ЕИС), Единая информационная платформа национальной системы управления данными (ЕИП НСУД)). Посредством работы государственных платформ, в том числе с помощью автоматизированной агрегации обширного пласта данных из различных ведомственных баз (ФГИС «ЕГР ЗАГС», информационные системы Банка России, ФНС России, Росреестра, Росимущества, Росфинмониторинга и иных ведомственных систем государственных органов, органов местного самоуправления, организаций государственного сектора), из открытых источников уполномоченными органами аккумулируется и фактически в автоматическом режиме формируется так называемый «цифровой профиль» публичного должностного лица, позволяющий оптимизировать и повысить эффективность государственного управления [3, с. 110]. В связи с отсутствием законодательно закрепленного термина «цифровой профиль», его понимание неоднозначно в науке и практике [4, с. 110]. В 2019 году в Государственную Думу Российской Федерации вносился законопроект (впоследствии отклоненный депутатами) [5], дополняющий Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» [6] нормами, определяющими понятие и инфраструктуру «цифрового профиля», регулирующими хранение и обновление данных профиля, получение согласия на их обработку. Базируясь на проекте, Постановлении Правительства РФ от 03.06.2019 № 710 [7], Методических рекомендациях Минцифры России [8], «цифровой профиль публичного должностного лица» в широком понимании можно определить как совокупность всех цифровых данных о лице, замещающем должность в системе публичной власти, содержащихся в информационных системах органов государственной власти и местного самоуправления, а также подведомственных им юридических лиц. В состав указанных сведений, помимо персональных данных самого лица, входит и информация о его связях (в том числе родственных) и контактных взаимодействиях, о совершении им различных действий [4, с. 110].

Преследуя правомерную конституционно-значимую цель борьбы с коррупцией (ст. 2 Конституции РФ [1]), с использованием указанных инструментов государство приобретает ресурс практически неограниченного непрерывного наблюдения за частной жизнью субъектов антикоррупционных ограничений, членов их семей (в том числе несовершеннолетних), а в перспективе и неопределенного круга граждан, подпадающих в область автоматизированных проверочных алгоритмов (связи субъекта) [9]. Что в условиях непрекращающейся технической модернизации всех сфер общественной жизни и, следовательно, дальнейшего расширения перспектив государственного аппарата по мониторингу, сбору и анализу данных о гражданах, приводит к фундаментальной конституционно-правовой проблеме при осуществлении антикоррупционного надзора в условиях цифровизации: проблема сохранения баланса между публичным интересом (антикоррупционный контроль) и информационным самоопределением личности.

Право на информационное самоопределение относительно новое для юридической науки понятие, получившее мировое признание после знакового решения Федерального конституционного суда Германии 1983 года по спору о применении положений Закона о переписи населения, профессий, мест проживания и работы [10]. Постановив, что в центре конституционного правопорядка находятся ценность и достоинство личности, свободно развивающейся в условиях демократического государства, суд указал, что право гарантирует способность человека самостоятельно свободно решать, когда и в каких пределах его персональные данные могут быть раскрыты и использованы. Обозначив проблематику того, что в условиях технологической модернизации новые возможности государства при автоматизированной обработке персональной информации могут угрожать конституционному праву на свободу личности, суд сформулировал право на информационное самоопределение как право индивида не только устанавливать пределы раскрытия своих персональных данных, но и иметь возможность контролировать их дальнейшее движение, а также отметил необходимость его особой защиты. Тем самым закрепив на высшем уровне принципы транспарентности процедуры [11, с. 122] и свободы выбора человека при обработке его данных.

Сегодня, по прошествии более сорока лет с момента принятия вышеуказанного решения, по мере того как цифровые технологии проникли во все сферы общественной и частной жизни, персональные данные стали не просто статичным отображением информации о субъекте, требующим правовой защиты. В настоящее время они трансформировались в базу для профилирования личности и принятия автоматизированных управленческих решений [12, с. 99]. В ответ на подобный вызов цифрой эпохи, в отечественной и зарубежной науке концепция информационного самоопределения эволюционировала в концепцию цифрового самоопределения [13, с. 74], согласно которой сущность данного права человека состоит в предоставление ему реальной возможности самостоятельно, посредством явно выраженного волеизъявления, определять не только объем размещаемых в виртуальном пространстве персональных данных, но и пределы их раскрытия и дальнейшего использования, а также осуществлять контроль за этими процессами [14].

Несмотря на то, что в настоящий момент в российском законодательстве право информационного (цифрового) самоопределения не выделено в качестве самостоятельной нормы, оно вытекает из взаимосвязанных конституционных гарантий на неприкосновенность частной жизни и запрета на сбор, хранение, использование и распространение информации о частной жизни лица без его согласия (ч. 1 ст. 23 и ст. 24 Конституции РФ [1]). Поскольку, согласно Закону о персональных данных понятие персональные данные трактуется предельно широко как «любая информация, относящаяся прямо или косвенно к определенному или определяемому физическому лицу» [15], соответственно правовой охране подлежит и информация о лице в цифровом формате [6], [15]. Данная позиция нашла поддержку у Конституционного суда Российской Федерации, неоднократно отмечающего, что только само лицо вправе определить, какие именно сведения его частной жизни непротивоправного характера, должны оставаться в тайне и не подлежат контролю со стороны общества и государства [16], [17], [18]. В практике высших судебных инстанций отмечалось, что право на информационное самоопределение охватывает и защиту цифровых сведений о лице от их использования без явно выраженного волеизъявления [19], [20].

Применительно к реализации права на цифровое самоопределение гражданами, обладающими особым публично-правовом статусом должностных лиц [21], необходимо отметить следующее. В целях предупреждения коррупции [22] лицо, поступающее на государственную или муниципальную службу, безусловно, добровольно принимает на себя обязанности данного статуса, неотъемлемым элементом которых является предоставление уполномоченным органам определенного объема личной информации [21]. Однако стремительно меняющееся законодательство неуклонно расширяет состав и объем подлежащей проверке информации [23] за счет внедрения инновационных механизмов [9], в том числе устанавливая непрерывный автоматизированный режим антикоррупционного мониторинга, используя нейронные сети, запрограммированные алгоритмы на основе искусственного интеллекта, формируя «цифровые профили» граждан.

Подобные изменения прежде всего лишают уже работающих должностных лиц реальной возможности определения пределов допустимого вмешательства в их частную жизнь, так как расширение надзорных полномочий происходит фактически в одностороннем порядке и лица оказываются по сути перед выбором дачи нового согласия на обработку данных или потери единственного источника дохода, что значительно влияет на критерий его добровольности. Кроме того, законодательно закрепленная модель «согласия» на обработку персональных данных [15] как ключевого средства защиты интересов субъекта демонстрирует свою функциональную несостоятельность в случае, когда лицу неизвестны конкретные логические и сложные алгоритмические процессы обработки сведений о нем, особенно в системах с элементами искусственного интеллекта [24]. Ввиду того, что осознанность дачи согласия можно поставить под сомнение, так как человек не являясь специалистом в сфере ИТ-технологий в реальности не понимает как именно и кем его данные будут обрабатываться. Более того, если автоматизированная система определяет определенный контекст и основывает на нем свое решение, используя при этом критерии неизвестные и неясные человеку, то «ущемляются его возможности индивидуального самоопределения, являющегося базой всей конструкции прав человека» [25, с. 34]. В данной ситуации лицо не может оценить какие сведения о нем становятся известны в определенных сферах его жизненных реалий, как они, его поведение и личные связи, будут оценены автоматизированным искусственным интеллектом и не увидит ли он в них признаки правонарушения. По сути, публичное должностное лицо оказывается ограничено в своей свободе самостоятельно планировать свою жизнь и принимать решения [10], что угрожает его конституционному праву на свободное развитие человека (ст. 2, ст. 7 Конституции РФ [1]). Что приводит к неразрешенному на сегодняшний день в законодательстве вопросу, являющемуся неотъемлемой частью поддержания баланса между публичным интересом борьбы с коррупцией и личным интересом по сохранению права на информационное самоопределение — каковы конституционные пределы добровольного сужения границ частной жизни лицами, занимающими должности в системе органов публичной власти, пересекая которые цифровой антикоррупционный контроль становится ограничением прав и свобод человека несоразмерным конституционно-значимым целям предупреждения коррупции? Кроме того, одной из составляющих данной коллизии является влияние современных механизмов антикоррупционного надзора на права третьих лиц, прежде всего, родственников служащих, в том числе несовершеннолетних, а также лиц, взаимодействующих с ними в открытом информационном пространстве. Не являясь частью системы государственной и муниципальной службы, не принимая на себя ее обязательств, часто даже не осведомленные о поступлении и обработке их данных в ведомственных информационных системах, с внедрением новейших инструментов пресечения коррупции они также фактически подпадают под постоянное государственное наблюдение.

Действующая система антикоррупционного законодательства, включая Федеральный закон «О противодействии коррупции» [22] и принятые во исполнении многочисленные подзаконные акты, не содержат четких и исчерпывающих критериев, позволяющих разграничить правомерный антикоррупционный непрерывный мониторинг и чрезмерное вмешательство в гарантированные Основным законом права личности, не определены правовые механизмы контроля за степенью и глубиной вмешательства. В нормативном массиве на законодательном уровне отсутствует закрытый перечень сопоставляемых при автоматизированной обработке информации сведений, в настоящее время каждый орган аккумулирует в своих базах отдельные сведения, которые являются доступными ему в рамках исполнения возложенных полномочий, а системы антикоррупционного надзора их сводят и анализируют. Таким образом, можно сделать вывод, что любая информация, которую тот или иной орган сочтет нужным внести в информационную систему, будет входить в так называемый «цифровой профиль» должностного лица, что также представляется не совсем корректным. Не закреплены предельные сроки хранения цифровых данных, дополнительные гарантии контроля лица над своими данными при увольнении из властных структур. Публичное должностное лицо в цифровой среде оказывается полностью транспарентен для государства, теряя контроль над предоставленной личной информацией и возможность влиять на ее дальнейшее движение, в том числе после увольнения со службы.

Заключение. В современных условиях эффективность государственного управления напрямую связана с использованием цифровых технологий, позволяющих применять новые и более эффективные решения для предупреждения коррупции в различных ее формах. Проведенное исследование свидетельствует, что цифровизация публичной сферы привела к формированию принципиально нового феномена — «цифрового профиля публичного должностного лица». Данный профиль стал не просто набором разрозненных сведений из различных ведомственных баз, а приобрел качество юридически значимого инструмента, опосредующего реализацию государством своих контрольных полномочий по борьбе с коррупцией и одновременно затрагивающего фундаментальные права личности, гарантированные статьями 23 и 24 Конституции Российской Федерации [1].

Исследование правовых позиций Конституционного Суда РФ, эволюции доктрины информационного самоопределения в цифровое, а также действующего антикоррупционного законодательства Российской Федерации позволяет констатировать наличие возможного правового дисбаланса. С одной стороны, государство преследует легитимную и конституционно обусловленную цель эффективного противодействия коррупции, защищая права и интересы своих граждан (ст. 2 Конституции РФ [1]), публичные должностные лица обязаны соблюдать антикоррупционное законодательство (ст. 15 Конституции РФ [1]). С другой — существующее нормативное регулирование объективно не успевает за столь активным внедрением программных платформ и не обеспечивает необходимых и соразмерных гарантий от чрезмерного вмешательства в частную жизнь (ст. ч. 1 ст. 23 и ст. 24 Конституции РФ [1]). К числу наиболее острых проблем, выявленных в работе, относятся: отсутствие нормативного понятия «цифрового профиля»; неопределенность критериев, разграничивающих правомерный антикоррупционный мониторинг и избыточное вторжение государства в личную жизнь человека; несостоятельность института «согласия» в условиях непрозрачных и непонятных для гражданина алгоритмических процессов; нерешенность вопроса о пределах сужения границ частной жизни и объема гарантий ее защиты для публичных должностных лиц и игнорирование прав третьих лиц, не принимавших на себя подобных обязательств.

В целях восстановления конституционного равновесия между публичным интересом и правом личности на информационное самоопределение представляется необходимым на законодательном уровне закрепить единое понятие «цифровой профиль», а также «цифровой профиль публичного должностного лица». Определить все аспекты правового регулирования создания и функционирования его инфраструктуры, строго ограниченный перечень категорий данных, подлежащих включению в профиль в рамках непрерывного антикоррупционного мониторинга, установить пределы автоматизированной обработки таких данных, исключающие возможность произвольного расширения состава сведений без явного волеизъявления субъекта либо прямого указания федерального закона, обеспечить гарантии информированности и осознанности публичного должностного лица и членов его семьи о факте, основаниях и алгоритмической логике обработки их данных, о последующем использовании профилей.

Только посредством такой формальной определенности может быть обеспечен правовой баланс, при котором антикоррупционный надзор, оставаясь эффективным инструментом защиты публичных интересов, не будет посягать на само существо конституционных прав человека.

Литература:

1. Конституция Российской Федерации (принята всенародным голосованием 12.12.1993) // Собрание законодательства РФ. — 01.07.2020. — № 31. — Ст. 4398.
2. Указ Президента РФ от 07.05.2024 № 309 «О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года и на перспективу до 2036 года» // Собрание законодательства РФ. — 13.05.2024. — № 20. — ст. 2584.
3. Попова С. С., Беденкова А. С. Цифровой профиль: определение и применение в государственном управлении // Вестник Московского университета. — Серия 21. Управление (государство и общество). — 2024. — Т. 21. — № 1. — C. 98–120.
4. Минбалеев А. В. Понятие и правовая природа цифрового профиля человека / А. В. Минбалеев // Вестник ЮУрГУ. Серия «Право». — 2022. — Т. 22. — № 1 — С. 110–116. — DOI: 10.14529/law220117.
5. Проект Федерального закона № 747513–7 «О внесении изменений в отдельные законодательные акты (в части уточнения процедур идентификации и аутентификации)» // URL: https://sozd.duma.gov.ru/bill/747513–7 (дата обращения: 01.04.2026).
6. Федеральный закон от 27.07.2006 № 149-ФЗ «Об информации, информационных технологиях и о защите информации» // Собрание законодательства РФ. — 31.07.2006. — № 31 (1 ч.). — ст. 3448.
7. Постановление Правительства РФ от 03.06.2019 № 710 «О проведении эксперимента по повышению качества и связанности данных, содержащихся в государственных информационных ресурсах» // Собрание законодательства РФ. — 2019. — № 23. — Ст. 2963.
8. «Методические рекомендации по применению правил взимания платы за использование инфраструктуры, обеспечивающей информационно-технологическое взаимодействие информационных систем, используемых для предоставления государственных и муниципальных услуг в электронной форме. Версия 1.0» (утв. Минцифры России) // Доступ из СПС «КонсультантПлюс».
9. Указ Президента РФ от 25.04.2022 № 232 «О государственной информационной системе в области противодействия коррупции «Посейдон» и внесении изменений в некоторые акты Президента Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. — 02.05.2022. — № 18. — Ст. 3053.
10. Решение Первого Сената Суда от 15.12.1983. 1 BvR209/83, 1 BvR269/83, 1 BvR362/83, 1 BvR420/83, 1 BvR440/83, 1 BvR484/83 // Избранные решения Федерального конституционного суда Германии. — M.: 2018. — С. 75–86.
11. Карпов С. А. Концепция информационного самоопределения и восстановление баланса сил в сфере обработки персональных данных // Труды Института государства и права РАН / Proceedings of the Institute of State and Law of the RAS. — 2024. — Т. 19. — № 2. — С. 113–141. — DOI: 10.35427/2073–4522–2024–19–2-karpov.
12. Талапина Э. В., Черешнева И. А. Правовые проблемы ответственности за государственные управленческие решения с использованием искусственного интеллекта // Информационное общество. — 2024. — № 6. — С. 98–106. — EDN: AASLOI.
13. Черешнева И. А. Трансформация права на информационное самоопределение в эпоху развития искусственного интеллекта и других цифровых технологий: вызовы и перспективы // Юридические исследования. — 2025. — № 12. — DOI: 10.25136/2409–7136.2025.12.77307 EDN: TTVLDG URL: https://nbpublish.com1lbrary_read_article.ptp?id=77307.
14. Карташкин В. А. Право на цифровое самоопределение: перспективы международно-правового регулирования // Современное право. — 2024. — № 9. — С. 151–156. — DOI: 10.25799/NI.2024.76.88.026 // Доступ из СПС «КонсультантПлюс».
15. Федеральный закон от 27.07.2006 № 152-ФЗ «О персональных данных» // Собрание законодательства РФ. — 31.07.2006. — № 31 (1 ч.). — ст. 3451.
16. Определение Конституционного Суда РФ от 26.01.2010 № 158-О-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Усенко Дмитрия Николаевича на нарушение его конституционных прав положениями статьи 8 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности»// СПС «КонсультантПлюс».
17. Определение Конституционного Суда РФ от 22.12.2015 № 2906-О «По жалобе некоммерческой организации «Ассоциация сельских муниципальных образований и городских поселений» на нарушение конституционных прав и свобод частью 2 статьи 6 Федерального закона «О порядке рассмотрения обращений граждан Российской Федерации» // СПС «КонсультантПлюс».
18. Постановление Конституционного Суда РФ от 16.06.2015 № 15-П «По делу о проверке конституционности положений статьи 139 Семейного кодекса Российской Федерации и статьи 47 Федерального закона «Об актах гражданского состояния» в связи с жалобой граждан Г. Ф. Грубич и Т. Г. Гущиной» // Вестник Конституционного Суда РФ. — № 5. — 2015.
19. Определение Конституционного Суда РФ от 28 июня 2012 года N 1253-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Супруна Михаила Николаевича на нарушение его конституционных прав статьей 137 Уголовного кодекса Российской Федерации» // СПС «КонсультантПлюс».
20. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 25.12.2018 № 46 «О некоторых вопросах судебной практики по делам о преступлениях против конституционных прав и свобод человека и гражданина (статьи 137, 138, 138.1, 139, 144.1, 145, 145.1 Уголовного кодекса Российской Федерации)» // Бюллетень Верховного Суда РФ. — № 2. — февраль. — 2019.
21. Определение Конституционного Суда РФ от 29.09.2020 № 2361-О «Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Астапова Игоря Сергеевича на нарушение его конституционных прав пунктом 3.1 статьи 12 Федерального закона «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации» // СПС «КонсультантПлюс».
22. Федеральный закон от 25.12.2008 № 273-ФЗ «О противодействии коррупции» // Собрание законодательства РФ. — 29.12.2008. — № 52 (ч. 1). — ст. 6228.
23. Федеральный закон от 28.12.2025 № 505-ФЗ «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» // Собрание законодательства РФ. — 29.12.2025. — № 52 (часть I). — ст. 8292.
24. Афанасьев С. Д., Терещенко И. А., Яцкевич Д. А. Биометрическая идентификация и права человека: демаркационная линия // Закон. — 2022. — № 3. — С. 33–46. — DOI: 10.37239/0869–4400–2022–18–3-33–46 // Доступ из СПС «КонсультантПлюс».
25. Талапина Э. В. Право на информационное самоопределение: на грани публичного и частного // Право. Журнал Высшей школы экономики. — 2022. — Т. 15. — № 5. — С. 24–43. — DOI: 10.17323/2072–8166.2022.5.24.43.