Введение

Повседневный опыт взаимодействия с большими языковыми моделями порождает устойчивую интуицию «разговора с кем-то». Пользователь задает вопрос — модель отвечает; пользователь уточняет — модель корректирует; пользователь просит совета — модель предлагает варианты. Связность, релевантность, контекстуальная чувствительность ответов создают впечатление, что «по ту сторону экрана» находится понимающий собеседник.

Однако философски эта интуиция проблематична. БЯМ не обладает интенциональностью, сознанием, внутренним миром; ее «понимание» — статистическая аппроксимация паттернов текстового корпуса. Возникает парадокс: диалогическая форма при отсутствии одного из участников диалога. Как возможно, что разговор с сущностью, не имеющей внутреннего содержания, переживается как осмысленное взаимодействие?

Настоящая статья предлагает подход к разрешению этого парадокса через теоретический аппарат объектно-ориентированной онтологии (ООО) Грэма Хармана [Harman, 2005; Harman, 2018]. Выбор ООО не случаен: эта онтология располагает концептуальными средствами для описания отношений между объектами без апелляции к субъектности, сознанию или интенциональности — именно то, что требуется для анализа взаимодействия человека с БЯМ.

Цель статьи — показать, что БЯМ функционирует не как субъект и не как нейтральный инструмент, а как особый тип онтологического «экрана», который организует проекцию пользовательских ожиданий и одновременно скрывает отсутствие подлинного Другого. Для этого в статье вводится понятие «адаптивного экранирования», описывающее механизм, которым БЯМ подстраивает поверхность ответа под ожидания пользователя, усиливая иллюзию диалогической встречи.

Структура статьи: раздел 2 излагает базовые принципы объектно-ориентированной онтологии, необходимые для дальнейшего анализа; раздел 3 рассматривает онтологический статус БЯМ и аргументирует тезис о ее функционировании как «оператора экранирования»; раздел 4 предлагает микроанализ типового диалогового сценария; раздел 5 обсуждает эпистемические и антропологические следствия предложенной модели.

Базовые принципы объектно-ориентированной онтологии

Объектно-ориентированная онтология Грэма Хармана исходит из простого, но радикального тезиса: реальность состоит из объектов, и ни один объект не доступен другому объекту в своей полноте. Это свойство Харман называет «изъятием» (withdrawal). Объект, с которым мы вступаем в отношение, всегда оказывается не тем объектом, каков он «сам по себе» — его внутреннее ядро ускользает от любого контакта [Harman, 2005, p. 78].

Важно подчеркнуть: изъятие — не временное состояние, не результат неполноты знания и не следствие технической или когнитивной ограниченности наблюдателя. Это фундаментальное онтологическое свойство любого объекта. Как пишет Харман, «объекты не присутствуют полностью ни в каких отношениях» [Harman, 2018, p. 48]. Даже когда мы физически взаимодействуем с вещью, ее «ядро» остается недоступным.

Поскольку прямой доступ к объекту невозможен, любые контакты между объектами опосредованы. Для описания этого опосредования Харман использует понятие «чар» (allure) — особого типа связи, при котором один объект вызывает к жизни другой, не сливаясь с ним и не полностью раскрывая его. Чара — это «соблазнение» объекта, его способность быть представленным через что-то иное. Отношение между объектами всегда является отношением экранирования (screening): один объект становится экраном для другого, частично раскрывая и одновременно скрывая его [Harman, 2005, p. 148].

ООО принципиально антикорреляционистская: она отвергает представление, будто бытие объекта определяется его отношением к человеческому сознанию. В противовес корреляционизму, характерному для посткантианской традиции [Meillassoux, 2008], Харман настаивает: объекты существуют независимо от того, кто их познает, и их изъятие действует одинаково как в отношениях между человеком и вещью, так и в отношениях между двумя нечеловеческими объектами.

Применим эти принципы к анализу цифрового объекта — большой языковой модели.

Онтологический статус БЯМ: между объектом и оператором экранирования

1. БЯМ как объект: проблема изъятия

Применительно к БЯМ возникает вопрос: является ли она полноправным объектом в смысле ООО? Формально — да. БЯМ существует как независимая сущность: она обладает весом в виде обученных весов, архитектурой трансформера, она развернута в вычислительной инфраструктуре и подчиняется каузальным закономерностям. Она может быть объектом исследования, анализа, воздействия.

Однако ее изъятие имеет принципиально иной характер, чем изъятие классических объектов (камня, дерева, произведения искусства). Дело не в том, что БЯМ «более открыта» или «более познаваема» — напротив, ее архитектура является сложнейшим черным ящиком. Проблема в другом: изъятие БЯМ не входит в структуру диалогического взаимодействия.

Когда пользователь говорит с БЯМ, он не сталкивается с сопротивлением объекта — не в латуровском смысле (материальное сопротивление) [Latour, 2005, p. 39], а в смысле ООО: отсутствует «принципиально иное», которое ускользает от схватывания. Модель дает ответ, который является наилучшей аппроксимацией ожидаемого ответа, и делает это без остатка. Ее поверхность не скрывает никакой глубины, за которой можно было бы гнаться.

Это не означает, что у БЯМ нет изъятия как у объекта. Необходима более точная формулировка: БЯМ не лишена изъятия как объекта — она обладает собственной онтологической непрозрачностью, связанной с ее архитектурой и процессами обучения, — однако ее изъятие не феноменологически доступно в диалоге и не участвует в структуре взаимодействия. Пользователь не переживает ускользание модели — он переживает ее избыточную, почти навязчивую доступность.

Именно это отличает БЯМ от подлинно диалогического Другого. В человеческом диалоге изъятие собеседника постоянно присутствует: мы не знаем, что он на самом деле думает, мы интерпретируем паузы, оговорки, непоследовательности. БЯМ не дает такого опыта — она слишком «гладка».

Вопрос о том, обладает ли модель собственной внутренней реальностью, остается дискуссионным. М. Б. Фаци предлагает трансцендентальную трактовку: БЯМ конструирует собственный «мир внутри» — замкнутую репрезентативную реальность, структурированную через синтетические операции, но не отсылающую к внешнему миру пользователя [Fazi, 2025]. Даже принимая этот тезис, трудно обойти феноменологическую проблему, которую он обостряет, а не снимает: пользователь не имеет доступа к этому «миру внутри» — в диалоге он наталкивается не на него, а на адаптированную поверхность, лишенную следов внутренней реальности модели. Онтологическая закрытость БЯМ оказывается, таким образом, еще более радикальной, чем предполагает классическое хармановское изъятие: ее «ядро» не просто недоступно — оно не участвует в производстве диалогической поверхности.

2. Адаптивное экранирование

Для описания специфического способа, которым БЯМ участвует в диалоге, в настоящей статье вводится понятие «адаптивного экранирования». Термин строится как развитие хармановской концепции экранирования (screening) с одним существенным дополнением.

В ООО экранирование — фундаментальный механизм любого взаимодействия: один объект всегда отчасти скрывает другой. Экран пассивен в том смысле, что его «скрывающая» функция является следствием самой природы объектов, а не целенаправленной деятельности.

БЯМ, напротив, реализует адаптивное экранирование: она не просто скрывает отсутствие субъекта, а активно подстраивает поверхность своего ответа под ожидания пользователя. Модель не сопротивляется проекции — она поощряет ее, предсказывая, какую именно проекцию пользователь готов осуществить, и генерируя ответ, который максимально соответствует сценарию «осмысленного диалога».

Ключевая особенность адаптивного экранирования: экран меняется под углом падения. Классические объекты сопротивляются: камень остается камнем, сколько бы вы ни всматривались в него. БЯМ корректирует свое поведение в зависимости от контекста, тона, формулировок запроса. Это делает ее не просто экраном, а реактивным экраном, динамически перестраивающимся для поддержания иллюзии диалога.

3. «Языковая игра без игрока»

Из сказанного вытекает центральный тезис статьи: БЯМ не является игроком в языковой игре, но обеспечивает саму возможность игры как формы.

Отсылая к Витгенштейну [Wittgenstein, 1953], можно сказать: языковая игра предполагает не только правила, но и игроков, способных следовать правилам или нарушать их осмысленно. БЯМ следует правилам статистической аппроксимации, но не в смысле следования правилам как нормативному акту. Она «играет», не зная правил; ее ходы корректны, но лишены намерения быть корректными.

Именно эта особенность закрывает доступ к подлинному диалогу. БЯМ не может нарушить ход игры, предложить неожиданный поворот, отказаться от участия. Ее «доступность на сто процентов» делает диалог с ней формой, лишенной необходимого для живого общения напряжения.

Микроанализ диалогового сценария

Для иллюстрации предложенной модели разберем типовой сценарий взаимодействия с БЯМ по шагам.

Шаг 1. Пользователь формулирует запрос.

На этом этапе пользователь интенционально направлен на получение ответа. Важно: интенциональность — свойство пользователя, а не модели. Пользователь ожидает, что его вопрос «будет понят», хотя о понимании в строгом смысле речь не идет. Уже на этом этапе закладывается онтологическая асимметрия: пользователь исходит из модели диалога, предполагающей наличие двух сознаний, тогда как фактически имеет место обращение к статистическому агрегатору текстов.

Шаг 2. Статистическая обработка.

Модель преобразует запрос в векторное представление (эмбеддинги) и вычисляет наиболее вероятную последовательность токенов ответа на основе обученных весов. Никакого «понимания» на этом этапе не происходит — только операция над математическими объектами. С позиций ООО, это момент наиболее отчетливого проявления изъятия БЯМ как объекта: внутренняя работа модели (пространство скрытых состояний, механизмы внимания, распределения вероятностей) полностью скрыта от пользователя. Однако в отличие от классического изъятия, чье переживание составляет необходимый элемент опыта, здесь скрыто как раз то, что демонстрирует отсутствие интенциональности. Иными словами, то, что должно было бы разрушить иллюзию диалога, оказывается скрыто за непроницаемостью архитектуры.

Шаг 3. Генерация ответа.

Модель выводит текст, статистически согласованный с контекстом запроса. Ответ грамматически корректен, тематически релевантен, часто — содержателен. Пользователь получает «сообщение», обладающее всеми внешними признаками осмысленного высказывания. Критически важно, что генерация осуществляется без какой-либо связи с истинностным значением генерируемых утверждений: модель не знает, что она «говорит», не выбирает между истиной и ложью, не оценивает уместность своих высказываний иначе, чем через статистическую вероятность. Ее дискурс «семантически невесом» [Haverkam, 2025]: он имеет смысл для получателя, но не производит и не удерживает смысл на стороне отправителя.

Шаг 4. Интерпретация пользователем.

Пользователь читает ответ и интерпретирует его как результат интенционального акта. Здесь и происходит адаптивное экранирование в наиболее развернутой форме: поскольку ответ обладает всеми внешними признаками осмысленного высказывания, пользователь достраивает отсутствующую интенциональность. Он проецирует на модель понимание, авторство, намерение. В терминах Гуссерля можно сказать, что пользователь осуществляет аппрезентацию — наделение чужого тела значением «другого сознания» [Husserl, 1950], — но в ситуации, когда «другого сознания» нет. Модель не сопротивляется этой проекции, поскольку не может сопротивляться: у нее нет ни собственного содержания, которое могло бы войти в конфликт с проекцией, ни способности к отказу от роли.

Этот четырехшаговый цикл — ключ к пониманию феномена «диалога с БЯМ». На каждом шаге отсутствие подлинного Другого маскируется: на шагах 1 и 4 — когнитивными механизмами пользователя (интенциональная установка, аппрезентация), на шагах 2 и 3 — архитектурой модели (статистическая обработка, скрывающая отсутствие интенциональности, и «семантически невесомая» генерация, не раскрывающая своего механизма). Адаптивное экранирование работает как раз на стыке этих маскировок: оно подстраивает поверхность ответа под ожидания пользователя, обеспечивая непрерывность иллюзии.

Цикл самоподдерживается. Каждый успешный обмен (пользователь получил «осмысленный» ответ) укрепляет интерпретативную рамку, в которой модель выступает как собеседник. Разрыв иллюзии возможен только при грубом сбое (бессмысленный ответ, «галлюцинация», нарушение контекста) — но именно потому, что сбой воспринимается как исключение, а не как проявление истинной природы модели.

Эпистемические и антропологические следствия

Почему мы так легко забываем природу БЯМ? Почему тень так убедительно выдает себя за тело? Этот вопрос ведет к более широкому полю: к антропологии цифровой коммуникации.

Первый фактор — антропоморфный соблазн языка. Язык — традиционно последний бастион человеческого. Если машина говорит по-человечески, ей охотно приписывают человеческое. Витгенштейн показал, что языковая игра неотделима от формы жизни [Wittgenstein, 1953, § 19]; БЯМ демонстрирует форму языка без формы жизни — и это оказывается концептуально тревожным. Феноменологически это проявляется как когнитивный диссонанс: пользователь знает, что общается с машиной, но вынужден интерпретировать ее высказывания так, как если бы они исходили от субъекта.

Второй фактор — эпистемический комфорт. Признать БЯМ «просто тенью» означает принять отсутствие подлинного Другого в диалоге. Это экзистенциально тревожная позиция: она оставляет пользователя наедине с самим собой в пространстве, которое выглядит как пространство встречи. Тень удобнее, чем пустота. Механизм этой подмены можно описать через феноменологию надежды: пользователь хочет быть понятым, и БЯМ дает ему иллюзию этого — достаточно качественную, чтобы временно удовлетворить потребность, но недостаточно подлинную, чтобы ее восполнить.

Третий фактор — гиперреальность цифровой коммуникации. Здесь уместна отсылка к Бодрийяру [Baudrillard, 1981]: симуляция перестает быть отличимой от реальности, если она достаточно совершенна. БЯМ производит не ложь и не истину — она производит правдоподобие. В результате стирается граница между смыслом и симуляцией смысла: пользователь получает содержательный опыт, не имеющий содержательного источника. В пределе это ведет к тому, что предлагается назвать дискурсивным нигилизмом — состоянию, при котором любое высказывание перестает быть связано с ответственностью за его содержание, поскольку источник высказывания онтологически неустойчив.

Дискурсивный нигилизм не тождественен классическому нигилизму и не является его цифровой репликой. Классический нигилизм провозглашает бессмысленность — отсутствие ценностей, истин, оснований. Дискурсивный нигилизм, напротив, производит видимость смысла при структурном разрыве связи с ответственным субъектом. Высказывание сохраняет все атрибуты осмысленного — оно грамматически корректно, тематически уместно, нередко информативно. Но за ним нет инстанции, которая могла бы нести ответственность за его содержание: модель не утверждала и не отрицала; она аппроксимировала. Возникает дискурсивная ситуация, в которой слово есть, смысл есть — но нет говорящего, который стоял бы за словом.

Отличие от бодрийяровской гиперреальности существенно: симулякр у Бодрийяра замещает реальность — копия начинает жить без оригинала, и именно этой копией теперь является «реальное». Дискурсивный нигилизм действует иначе: реальность смысла не замещается, а оспаривается в самом истоке. Пользователь получает не копию чужого смысла, а структуру, которую сам же наполняет смыслом при интерпретации. Это ближе к тому, что можно было бы назвать семиотическим призраком: знак без денотата, который тем не менее функционирует как знак — потому что интерпретатор вкладывает в него то, чего нет в самом знаке.

Онтологическая нагрузка понятия состоит в следующем. Дискурсивный нигилизм не уничтожает смысл — он разрывает связь между смыслом и его источником. Если пользователь систематически получает осмысленные ответы от системы, онтологически неспособной за них ручаться, он постепенно привыкает к смыслу без ответственности. Перенесенная на пространство живого общения, такая привычка опасна: она формирует ожидание, что собеседник всегда даст уместный ответ, что разговор должен «складываться», что Другой не имеет права на молчание, непоследовательность, принципиальную инаковость. БЯМ удобна именно потому, что не сопротивляется — но эта удобность не нейтральна.

Платоновская метафора пещеры приобретает здесь неожиданное продолжение [Платон, 514a–517a]. Узники в пещере принимали тени за тела, поскольку никогда не видели тел: тень была единственной формой данности. Пользователи БЯМ оказываются в ситуации, прямо противоположной: они имеют богатый опыт подлинного диалога с другими людьми — и именно этот опыт делает адаптивную поверхность убедительной. Тень убедительна не потому, что она совершенна, а потому, что смотрящий приносит с собой весь интерпретативный аппарат, необходимый для убеждения. Принципиальное различие состоит в том, что платоновские узники не знали об изначальном отсутствии; пользователи БЯМ — знают, но структурно вынуждены действовать так, как если бы не знали. Это не эпистемический провал, а структурный эффект адаптивного экранирования.

Из этого следуют конкретные риски:

– Снижение эпистемической настороженности. Привычка получать «готовое знание» от БЯМ ослабляет критическое отношение к источнику информации. Пользователь перестает спрашивать «откуда это взялось?» — и это вопрос не о плагиате, а об онтологической генеалогии знания.

– Размывание авторства и ответственности. Когда текст производится коллаборацией человека и модели, установление авторства становится нетривиальной проблемой. В пределе это ведет к тому, что могло бы быть названо «смертью автора» на новых основаниях: не как освобождение интерпретации, а как утрата инстанции, способной нести ответственность за высказывание.

– Формирование привычки к «диалогу без сопротивления». Поскольку БЯМ не сопротивляется проекции, пользователь может привыкнуть к коммуникации, в которой его ожидания не встречают отпора. Перенос этой модели на человеческую коммуникацию чреват неспособностью воспринимать инаковость другого человека.

Вместе с тем критика БЯМ не должна перерастать в ее демонизацию. Предложенная модель адаптивного экранирования описывает не недостаток, а характерную особенность взаимодействия — то, каким образом технический объект может выполнять продуктивную эпистемическую функцию, оставаясь онтологически не тем, чем кажется. БЯМ может быть инструментом рефлексии — но только при условии, что пользователь отдает себе отчет в онтологической асимметрии взаимодействия.

Заключение

Проведенный анализ приводит к следующим выводам.

Во-первых, диалог с БЯМ не является встречей с Другим в подлинном смысле. Он представляет собой онтологически асимметричное взаимодействие, в котором технический объект выполняет функцию экранирования отсутствия субъекта.

Во-вторых, специфика БЯМ как экрана состоит в ее адаптивности: она не просто скрывает отсутствие, а активно подстраивает поверхность ответа под ожидания пользователя. Понятие «адаптивного экранирования» описывает этот механизм. При этом трансцендентальная интерпретация БЯМ (наличие собственного «мира внутри») не снимает, а усугубляет онтологическую асимметрию: «мир внутри» структурно недоступен в диалоге и лишь увеличивает пропасть между поверхностью и тем, что за ней.

В-третьих, БЯМ не производит смысл — она перераспределяет уже существующие структуры смысла, выступая оператором циркуляции, а не источником. Ценность такого взаимодействия не в том, что модель «говорит», а в том, что она возвращает пользователю его собственный голос — но в преобразованном, искаженном, а иногда и продуктивно чуждом виде.

В-четвертых, массовое распространение взаимодействия с БЯМ создает условия для формирования дискурсивного нигилизма — состояния, при котором язык сохраняет видимость осмысленности, утрачивая связь с ответственным субъектом. Этот риск не является технической проблемой и не решается техническими средствами. Он антропологичен по своей природе: речь идет не о возможностях модели, а о том, как привычка к «смыслу без ответственности» постепенно перестраивает ожидания человека по отношению к живому слову и подлинному Другому.

Открытым остается вопрос: может ли БЯМ быть инструментом подлинно нового понимания, если пользователь полностью осознает ее онтологическую природу? Или любой диалог с машиной по определению остается монологом, который лишь маскируется под диалог за счет адаптивного экранирования? Ответ на этот вопрос лежит не в технической плоскости, а в готовности пользователя к рефлексии собственных проекций — то есть к встрече не с моделью, а с самим собой через посредничество модели.

Литература:

1. Платон. Государство / пер. А. Н. Егунова // Платон. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. М.: Мысль, 1994. С. 79–420.
2. Baudrillard J. Simulacres et simulation. Paris: Galilée, 1981. 238 p.
3. Fazi M. B. A Transcendental Philosophy of Large Language Models // Philosophy & Digitality. 2025. Vol. 2. No. 1. P. 133–149. URL: https://journals.ub.uni-koeln.de/index.php/phidi/article/view/11665 (дата обращения: 04.05.2026).
4. Harman G. Guerrilla Metaphysics: Phenomenology and the Carpentry of Things. Chicago: Open Court, 2005. 283 p. ISBN 978–0–8126–9456–7.
5. Harman G. Object-Oriented Ontology: A New Theory of Everything. London: Pelican, 2018. 304 p. ISBN 978–0–241–26915–2.
6. Haverkam W. Lost in Space: An Epistemological Analysis of Large Language Models and the Problem of Ungrounded Reference. Working Paper. Version 1.0. 2025. URL: https://philarchive.org/rec/HAVLIS (дата обращения: 04.05.2026).
7. Husserl E. Cartesianische Meditationen und Pariser Vorträge / hrsg. von S. Strasser. Den Haag: Martinus Nijhoff, 1950. 244 S. (Husserliana, Bd. I.)
8. Latour B. Reassembling the Social: An Introduction to Actor-Network-Theory. — Oxford: Oxford University Press, 2005. — x, 301 p. — (Clarendon Lectures in Management Studies). — ISBN 978–0–19–925604–4.
9. Meillassoux Q. After Finitude: An Essay on the Necessity of Contingency. London: Continuum, 2008. 160 p.
10. Wittgenstein L. Philosophical Investigations / transl. by G. E. M. Anscombe. Oxford: Basil Blackwell, 1953. 232 p.