The study explores borderline literary phenomena: texts situated at the intersection of the documentary and the fictional, scientific description and esoteric didactics. The central object of analysis is C. Castaneda’s The Teachings of Don Juan, examined through the framework of magical realism poetics. The research aims to determine the extent to which the text incorporates formal features of magical realism and to investigate how these features interact with the work’s distinct functional orientation. An additional analytical dimension involves the reception of Castaneda’s model in V. Pelevin’s prose. This perspective enables the tracing of how the identified techniques evolve within a postmodernist context.

Keywords : magical realism, Castaneda, Pelevin, mythologization, didactics, postmodernism.

Когда речь заходит о магическом реализме, сразу вспоминаются Габриэль Гарсиа Маркес и его «Сто лет одиночества», где реальность и чудо существуют в единой плоскости: дождь идет годами, мертвые не спешат покидать дома, — это, пожалуй, самый известный пример [10, с. 230, 380, 482], или Мигель Анхель Астуриас, чьи «Маисовые люди» переплетают повседневность с космогонией индейцев киче так плотно, что разделить их уже невозможно [1]. У этих писателей невероятное не выглядит чем-то из ряда вон выходящим, оно — органичная часть мира, повседневность.

Однако фигура Карлоса Кастанеды, книги которого, по мнению А. И. Бреусовой, «можно отнести к разряду массовой литературы» [4], в контексте магического реализма остается спорной. Его биография намеренно туманна: сам автор называл разные даты и места рождения, стремясь стереть личную историю в соответствии с собственным учением. По одним данным, он родился 25 декабря 1925 года в Кахамарке (Перу), по другим — в 1931 году в бразильском Сан-Паулу. В 1951 году Кастанеда приехал в США, учился в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, где в 1968 году получил степень магистра антропологии, а в 1973 — доктора философии. «Учения Дона Хуана» изначально задумывались как академическое исследование: летом 1960 года Кастанеда отправился в Аризону собирать сведения о лекарственных растениях индейцев и случайно встретил дона Хуана Матуса — шамана из племени яки. С 1961 по 1965 годы он с перерывами проходил у него обучение [7], а осенью 1965 прекратил ученичество из-за психологического стресса и вернулся в Лос-Анджелес. В 1968 году была опубликована книга Карлоса Кастанеды «Учения Дона Хуана».

Прежде чем углубиться в исследование, необходимо дать определение понятию «магический реализм». Оно возникло в 1925 году в Европе благодаря немецкому искусствоведу Францу Роху, который использовал его для описания авангардной живописи. Но все же в сознании читателей магический реализм давно и прочно связан с латиноамериканской литературой [8, с. 198]. Литературовед А. Ф. Кофман прослеживает истоки направления еще в текстах конкистадоров, когда европейцы воспринимали Америку как чудесную, экстраординарную реальность. Он выделяет две базовые черты поэтики латиноамериканской литературы: оппозицию Новый Свет/Старый Свет, то есть восприятие окружающей действительности через постоянное сопоставление с европейской реальностью, и оценку американской действительности как чудесной, исключительной.

В литературоведении выделяют три основные концепции происхождения латиноамериканского магического реализма: фольклорно-мифологический субстрат латиноамериканской культуры, связь с европейским сюрреализмом и концепция Алехо Карпентьера о «чудесной реальности» ( Lo real maravilloso ), где чудо — порождение самой латиноамериканской истории и природы.

Для анализа текстов Кастанеды наиболее продуктивна концепция, предложенная А. Ф. Кофманом, который выделяет следующие черты латиноамериканского магического реализма:

1. Оценка американской действительности как экстраординарной, чудесной, противостоящей, европейскому регламенту («поэтика сверхнормативности»);
2. Воплощение образов «дорационального» человека (индейца или афроамериканца) как носителя коллективного мифологического сознания;
3. Сложное взаимодействие «цивилизованного» сознания автора-наблюдателя и мифологического сознания героя [8].

В книге К. Кастанеды принцип сверхнормативности реализуется через особую трактовку пространства и восприятия. Пустыня Сонора в «Учении Дона Хуана» предстает не просто местом действия, а местом силы, пространством, где нарушаются привычные законы физики. Дон Хуан говорит о «нагвале» и «тонале» как о реальных, осязаемых структурах вселенной. Кастанеда описывает свои перемещения в иные миры под воздействием пейота не как галлюцинации, а как путешествие в чудесную реальность, обыденную для его наставника. Документальная точность фиксации опыта соответствует поэтике сверхнормативности, о которой пишет Кофман. «Я записал всё, что он говорил, стараясь не добавлять собственных интерпретаций» [7, с. 280]. На наш взгляд, именно эта установка на объективную фиксацию субъективного опыта создает эффект, близкий к магическому реализму, так как здесь необычное подается как факт.

Особенно показателен фрагмент, где описывается восприятие мира под воздействием пейота: «Он сказал, что мир — это не то, что мы видим глазами, а то, что делает нас настоящими. Пейот открывает врата, но не создает новый мир: он лишь снимает пелену с того, что всегда было здесь» [7, с. 122]. Здесь реализуется принцип сверхнормативности: чудесное (изменение восприятия) не является исключительным событием, а подается как доступное, хотя и требующее специальной подготовки, состояние. Важно, что рассказчик не драматизирует происходящее, а фиксирует его как эмпирический факт, что сближает текст с поэтикой магического реализма Маркеса, где чудесное тоже не нуждается в оправдании.

Образ дона Хуана соответствует кофмановскому типу дорационального героя — носителя коллективного мифологического сознания. Он не просто учитель, а именно тот самый дорациональный человек. Его знание — личный опыт, полученный в состоянии измененного восприятия. Характерная цитата: «Мир не таков, каким ты его видишь; чтобы увидеть его по-настоящему, нужно сломать привычную картину» [7]. Дон Хуан не объясняет мир рационально. Он показывает его как систему сил и отношений, где даже обычный в пустыне кактус является учителем и проводником. Кастанеда передает эту установку через конкретные инструкции и описания: «Он показал мне, как растение может быть учителем, если смотреть на него правильно. Не глазами, а тем, что внутри глаз» [7]. Такой способ подачи мистического знания типичен для магического реализма: чудесное не драматизируется, оно встраивается в повседневную практику. Однако здесь важно отметить принципиальное отличие: у Маркеса и Астуриаса мифологизация служит раскрытию социальной истории и культурной памяти, тогда как у Кастанеды она носит дидактический характер — это набор инструкций по трансформации сознания.

Взаимодействие двух типов сознания — европейского, рационализирующего и мифологического, «индейского» создает в тексте особый эффект. Кастанеда постоянно рефлексирует над тем, как перевести опыт Хуана на язык науки. Отсюда многочисленные записи, уточнения, попытки классификации. Как отмечает профессор антропологии Патрик Бумар, методология Кастанеды во многом опирается на этнометодологию Гарольда Гарфинкеля, у которого Кастанеда учился в университете. Автор имитирует научный подход, одновременно деконструируя саму идею объективной фиксации реальности [5].

Показательно, как Кастанеда фиксирует ритуалы и инструкции без оценочных комментариев: «Он велел мне сидеть под кустом и смотреть на него, не моргая, пока не придет понимание. Я записывал время, температуру, свои ощущения — но не мог записать само понимание, потому что оно приходило не через чувства» [7]. Здесь чудесное (внечувственное понимание) подается как реальный результат практики, а не как метафора. Этот фрагмент особенно важен: он показывает, как дидактическая установка текста вступает в противоречие с собственно художественными задачами магического реализма.

Таким образом, в «Учении Дона Хуана» действительно присутствуют формальные признаки магического реализма — поэтика сверхнормативности, образ мифологического героя-индейца, констатация чудесного как факта, диалог двух типов сознания. Однако содержательно проза Кастанеды существенно отличается от канонических образцов направления.

Востоковед Е. А. Торчинов подчеркивает жанровую неопределенность текстов Кастанеды, они не укладывается в рамки ни этнографического очерка, ни художественного романа, ни эзотерического трактата. Как подчеркивает И. В. Кабанова, тексты Кастанеды прочно закрепились в поле массовой литературы: они сочетают мистический нарратив, доступный язык и установку на практическое применение знаний [6, с. 47]. Эта ориентация на массового читателя и инструментализацию мистического опыта существенно отличает Кастанеду от представителей магического реализма, для которых мифологизация — способ художественного осмысления истории и культуры.

Модель мистического знания как инструкции получила дальнейшую трансформацию в русской постмодернистской прозе, прежде всего в творчестве Виктора Пелевина. Существенным фактом является то, что В. Пелевин выступал литературным редактором переводов Кастанеды на русский язык. Это обстоятельство позволяет рассматривать прозу Пелевина не только как художественную интерпретацию кастанедовских концепций, но и как рефлексию над самой практикой перевода и адаптации эзотерического текста для русскоязычного читателя [2, с. 124].

Р. В. Любарский в статье об оккультно-мифологических компонентах вторичной реальности в романе «Непобедимое солнце» показывает, как Пелевин выстраивает художественную модель, близкую кастанедовской дидактике: герой проходит путь трансформации сознания, осваивая систему знаний, которая одновременно претендует на статус истинного описания мира и остается игровой конструкцией. При этом Пелевин деконструирует дидактичность Кастанеды, превращая инструкцию по изменению восприятия в ироничный комментарий к самой идее универсального знания [9, с. 175].

А. Н. Безруков, анализируя диалог художественных сознаний (в том числе Кастанеды и Пелевина), подчеркивает, что у Пелевина мистический опыт становится элементом постмодернистской игры: писатель не столько предлагает путь трансформации, сколько демонстрирует условность любых систем знания [3, с. 81]. Если у Кастанеды миф — инструмент личного преображения, то у Пелевина миф — объект деконструкции, способ показать множественность возможных реальностей и относительность любой истины.

Таким образом, в прозе Кастанеды действительно обнаруживаются черты магического реализма — мифологизация пространства, противопоставление чудесной реальности рациональной европейской логике, осмысление мифологического сознания. Однако сводить его творчество к этому направлению нельзя: дидактическая направленность, системность и установка на индивидуальную трансформацию сознания выводят тексты за рамки художественного метода магического реализма.

Проза Кастанеды представляет собой пограничное явление — гибрид эзотерического трактата, антропологического исследования и массовой литературы. Рецепция его модели в прозе Пелевина демонстрирует дальнейшую эволюцию этих приемов: дидактика становится материалом для постмодернистской деконструкции, а миф — способом показать множественность возможных реальностей и относительность любой истины.

Литература:

1. Астуриас, М. А. Маисовые люди / М. А. Астуриас. — М.: Эксмо, 2023. — 352 с. — Текст: непосредственный.
2. Балахонская, А. С. Эзотерический текст в литературном контексте: В. Пелевин и К. Кастанеда. — Текст: непосредственный // Вестник Санкт-Петербургского университета. Язык и литература. — 2017. — № т. 4, вып. 1. — С. 124–135.
3. Безруков, А. Н. Диалог художественных сознаний как верификация эстетических координат (Иван Бунин — Милан Кундера — Карлос Кастанеда — Виктор Пелевин) / А. Н. Безруков // Филология и человек. — 2018. — № 3. — С. 77–88. — DOI 10.14258/filichel (2018)3–06.
4. Бреусова, А. И. Шаманизм в культуре XX века: механизмы формирования и функции: специальность 24.00.01 «Теория и история культуры»: диссертация на соискание ученой степени кандидата культурологии / Бреусова Анна Ивановна. — М., 2007. — 233 с. — Текст: непосредственный.
5. Бумар, Патрик Кастанеда — ученик Гарфинкеля? / Бумар Патрик. — Текст: электронный // Новое литературное обозрение: [сайт]. — URL: https://nlobooks.ru/article/12104/ (дата обращения: 31.07.2026).
6. Кабанова, И. В. Bestseller/бестселлер: переводная массовая литература в России / И. В. Кабанова // Филологический класс. — 2008. — № 20. — С. 47.
7. Кастанеда, К. Учение Дона Хуана / Кастанеда Карлос. — М.: София, 2003. — 606 с. — Текст: непосредственный.
8. Кофман, А. Ф. Проблема «магического реализма» в латиноамериканском романе / А. Ф. Кофман. — Текст: непосредственный // Современный роман: опыт исследования. — 1990. — С. 198.
9. Любарский, Р. В. Оккультно-мифологические компоненты вторичной реальности романа Виктора Пелевина «Непобедимое солнце» / Р. В. Любарский // Новый филологический вестник. — 2024. — № 2(69). — С. 175. — DOI 10.54770/20729316–2024–2–219.
10. Маркес, Г. Г. Сто лет одиночества / Г. Г. Маркес. — М.: Издательство АСТ, 2024. — 542 с. — Текст: непосредственный.