This article examines certain issues related to the historical development of the elements of official corruption‑related offences provided for in Articles 285 and 286 of the Criminal Code of the Russian Federation, within the framework of the domestic legal institution prior to the revolutionary events of the early 20th century. The study is based on the examination and analysis of the main historical and legal regulatory sources that have survived to the present day.

Keywords: abuse of official authority, excess of official authority, history of Russian law, official crimes, interests of service, criminal‑legal norms.

Институт ответственности за должностные преступления, в том числе за злоупотребление должностными полномочиями и их превышение, имеет в России глубокие исторические корни. Как справедливо отмечал выдающийся юрист Н. С. Таганцев «если мы желаем изучить какой-нибудь юридический институт, существующий в данное время, то для правильного его уяснения себе мы должны проследить историческую судьбу его»... [9, с. 21]. Анализ отечественных правовых памятников свидетельствует о том, что уголовное законодательство за превышение должностных полномочий сформировалось не сразу и восходит к своим генетическим нормам к концу XVI — началу XVII в. На протяжении столетий шел постепенный процесс от разрозненных казуистических запретов к формированию обобщенных составов преступлений, от охраны исключительно интересов государства — к защите более широкого круга общественных ценностей» [1, 7].

Первые письменные официальные упоминания о должностных преступлениях и об ответственности за их совершение содержаться в Судебнике 1497 года, который был издан при Иване III (Иване Великом), в ст. 19 «О неправомерном разбирательстве дела». Но, в приведенной правовой норме речь шла об неосторожном или случайном должностном преступлении, поэтому данная статья нашла отражение и развитие, а также расширенное дополнение в Судебнике Иоанна IV (Ивана Грозного), датированного июнем 1550 г. В целом, Судебник предусматривал исполнение единых законов, норм и правил, исходящих в первую очередь, от царствующего монарха, на территории Московского государства, которое было объединено из разрозненных автономных княжеств домосковской Руси [2, 3, 6, 8].

В законодательных актах Судебника 1550 г. будут содержаться статьи, в которых указано, что при совершении должностным лицом коррупционного деяния с целью извлечения личной выгоды при исполнении им своих служебных полномочий, часто связанных с вершением правосудия, данное «лицо» будет подвергнуто наказанию в соответствии с указанной статьей (т. е. указанным способом).

Законодатель указывает в ст. 2 Судебника 1550 г. на наступление последствий за неправомерное вынесение судебного решения: «Если боярин, окольничий; дворецкий; казначей или дьяк примет решение без надлежащего разбора дела в суде, или выдаст правую грамоту, решение признается недействительным. При этом судьи ответственности не несут, а истец может передать дело в суд на новое рассмотрение и все полученное с него вернуть назад» [3].

В соответствие с сословной и должностной иерархией периода правления Иоанна IV, к должностным лицам относились: высшее управленческое сословие — бояре, которые согласно Судебнику Иоанна III (Ивана Великого) были наделены полномочиями отправления правосудия и разрешением судебных споров, иные привилегированные служащие также принадлежавшие высшему сословию, которые могли по указу царя вершить правосудие — окольничие, дворецкие, а также организационно — управленческий состав административных территориальных единиц — наместники, волостели, тиуны, финансово -хозяйственные управляющие — казначеи, работники судебно-бюрократического аппарата — дьяки. Статус данных лиц предполагал широкий спектр их влияния на народную общественность, сопряженную с их непосредственной служебной деятельностью.

Возможно определить, что к середине XVI века на территории Московского государства возникла необходимость закрепить на законодательном уровне ответственность должностных лиц за совершение служебных преступлений, порочащих честь и достоинство государственного чина и отдельных сословий.

Законодатель закрепляет данный вид ответственности за деяние, сопряженное с получением личной выгоды, в статье 3 Судебника 1550 г.: «Если боярин, окольничий, дворецкий, или дьяк получат взятку и вынесут не правовое решение и это подтвердится, вся тяжесть ответственности ложится на указанных судей, и они уплачивают истцу всю сумму иска и возвращают в тройном размере все судебные издержки, понесенные истцом. Наказание взяточникам по усмотрению Государя». Наказание за совершение такого рода преступления зависело от принадлежности к определённому сословию и соответственно от волеизъявления царя [1, 3].

Ответственность за служебное правонарушение для более низших сословий имела более жесткую форму. Статья 4 судебника гласит: «Если дьяк подделает список или дело запишет не так, как было на суде, без ведома боярина или дворецкого или казначея, и подтвердится, что он брал взятку, то на него налагается штраф, удовлетворяющий истца и он должен быть боярином посажен в тюрьму» [3].

Естественно, что должностные преступления в эпоху допетровской Руси совершались и ранее, но официально были зафиксированы именно в Судебнике 1550 г. До принятия Судебника 1550 г. данные преступления регулировались на уровне местного законодательства в форме Уставных грамот. Наказание за должностные преступления, которые предполагают превышение должностных полномочий и злоупотребление должностными полномочиями, отражены в ст. 6, 13 Двинской уставной грамоты 1397 г. и в ст. 4, 20 Белозерской уставной грамоты 1488 г., ст. 4 Псковской судной грамоты (1397–1467 гг.) [5, 7].

Таким образом, можно сделать вывод что в основу понятий «превышение должностных полномочий» и «злоупотребление должностными полномочиями» легли принципы уголовно — наказуемых деяний, совершенных государственными служащими, т. е. должностными лицами, начиная с эпохи возникновения древнерусского государства до официального появления в юридических источниках первых упоминаний о данных преступлениях — XIV-XV вв., содеянных с конкретным корыстным умыслом для извлечения личной выгоды с использованием своего должностного статуса и положения в народной общественности, особенно при проведении судебного делопроизводства [1, 3, 5, 7].

Следующим наиболее важным и значимым юридическим памятником стало Соборное уложение 1649 года. Именно в нем окончательно сформировались нормы, предусматривающие общий состав должностного преступления. Уложение закрепило ответственность за различные злоупотребления со стороны должностных лиц [7,10]. Необходимо обратить внимание на ст. 84, которая предусматривала уголовную ответственность (смещение с должности, торговую казнь) за превышение должностных полномочий губным целовальником (должностное лицо, которое контролировало губного старосту и заведовало следственными действиями по поимке преступников), который незаконно освободит разбойника или вора, а также присвоит имущество, изъятое у грабителей [10].

Можно констатировать, что к середине XVII века российское законодательство имело самостоятельную полноценную систему норм, которая содержала предусмотренную ответственность за совершений должностных преступлений, в том числе злоупотребление и превышения служебных полномочий, однако, эта система зачастую принимала казуистический характер и была привязана к определенным должностям и ситуациям [7, 10].

В эпоху Петра I, известную своими кардинальными реформами, был принят Артикул воинский 1715 года, который стал главным «кодексом» уголовного права для своего времени. Он охватывал широкий круг уголовных преступлений. Также он предусматривал наказание за «злоупотребления начальствующих лиц по службе». Должностные преступления при Петре I, включая взяточничество и казнокрадство, карались вплоть до смертной казни, что следует из главного манифеста императора: «Кто украдет больше, чем стоит веревка, тот будет на ней повешен» [7, 11].

Важным законодательным актом стал и Генеральный регламент коллегий 1720 г., который устанавливал общие правила государственный службы и границы полномочий должностных лиц. Но, стоит отметить, что устойчивый термин «превышение власти и полномочий» еще не был юридически введен в нормативно-правовую базу законов Российского государства [7, 12].

Юридический перелом произошел в XIX веке, когда в Манифесте от 25 июня 1811 г. Общим учреждении министерств был использован самостоятельный, юридически обоснованный термин «превышение полномочий». В дальнейшем этот термин будет применен и расширен не только в отношении министров, но и других государственных чиновников в законе 1832 г. «О преступлениях чиновников по службе». Свод законов Российской империи 1832 г. также закрепил и систематизировал нормы о наказании должностных лиц за совершении коррупционных и иных преступных деяний [7, 13].

Пиком развития дореволюционного уголовного законодательства в части должностных преступлений стало издание Николаем I в 1845 г. Уложения о наказаниях уголовных и исправительных, который вступил в силу 1 марта 1846 г [7, 14]. В нем выделялись преступления или проступки, под которыми понимались как противозаконные деяния, так и неисполнения требований законодательства. Особенность данного Уложения заключалась в его исключительной казуистичности. В части должностных преступлений оно включало в себя 300 статей. В 13 статьях предусматривалась ответственность за неисполнение указов, предписаний и законных распоряжений по службе, 12 статей содержали санкции за превышение власти, 20 статей за бездействие власти, 149 статей за нерадение и небрежность чиновников по службе, 31 статья предусматривала ответственность за служебный подлог, 55 статей были посвящены лихоимству, т. е. взяточничеству [7, 14]. К сожалению, эти нормы не содержали типовые и обобщенные характеристики преступлений, направленных против здорового механизма государственного аппарата. Каждая из статей предусматривала уголовное наказание за конкретные злоупотребления, а характеристики преступных деяний были очень схожи со смежными составами [7].

Завершающим этапом эволюции законодательства начала XX века в России можно считать принятие Уголовного уложения 1903 г. Подготовка и принятие этого акта стали важнейшим этапом в развитии Российского уголовного законодательства. Дельность государственных органов была направлена на применение единообразия правового регулирования, исключая казуистичность и произвольное исполнение законодательства [7, 15].

Глава 37 Уголовного уложения 1903 г. включала 52 статьи, 50 из которых были посвящены составам должностных преступлений. В отличие от Уложения, принятого при императоре Николае I, новый нормативный правовой акт стремился к унификации и обобщению составов преступлений. Особое внимание при создании Уложения его авторы, — Н. С. Таганцев, Н. А. Неклюдов, С. В. Познышев, уделили изменению составов преступлений по статьям о превышении полномочий, взяточничеству и служебному подлогу. В своих разработках ученые-правоведы опирались на обобщенные признаки преступлений, а не на перечисление конкретных злостных деяний чиновников различных ведомств [9, 15, 16].

К сожалению, из-за политических событий в стране и мире Уголовное уложение 1903 г. не было применено на практике в полном объеме, но оно послужило прототипом проекта Уложения о наказаниях 1918 г., которое в последствие легло в основу Уголовного кодекса РСФС 1961 г. В подтверждении преемственности правовых конструкций можно отметить, что ст. 353 проекта Уложения о наказаниях 1918 г. соответствует современным статьям 285, 286, 293 Уголовного кодекса РФ [7, 15, 16].

Таким образом, подводя итоги, можно отметить, что эволюция составов должностных преступлений, связанных с злоупотреблением и превышениям должностных полномочий, прошла сложный исторический и юридический путь формирования со времен царской монархии до руководства страной Временным правительством. Издание первых казуистических запретов в Судебниках и Соборном уложении легло в основу правового фундамента Уложения 1845 г., что, безусловно, привело к созданию новых унифицированных конструкций Уголовного уложения 1903 г. [3, 7, 10, 11, 14, 15].

Обобщая юридический контекст в рамках исторического развития должностных преступлений можно выделить следующие основные тенденции:

Расширение круга субъектов должностных преступлений — от приближенных царских людей до всех государственных чиновников [1, 7, 15];

Переход от казуистичности норм к их единообразному применению — от перечисления конкретных деяний к формулированию общих признаков составов преступлений [7, 14, 15];

Эволюция объекта защиты — от защиты интересов правящего класса к защите общественных интересов граждан [7, 15];

Формирование терминологического аппарата — от отсутствия специальной терминологии к закреплению понятия «превышение полномочий» и «злоупотребление властью» на законодательном уровне [13, 15].

Как справедливо отмечал Н. Г. Чернышевский «Без истории предмета нет теории предмета». Исторический анализ позволяет не только понять логику развития правовых институтов, но и выявить недостатки и преимущества действующих норм, определить пути из дальнейшего совершенствования. Опыт дореволюционного уголовного законодательства, в особенности Уложения 1845 г. и Уголовного уложения 1903 г., сохраняет актуальность и в настоящее время для изучения современных норм уголовного права [14; 15; 17].

Литература:

1. Беляев, И. Д. Лекции по истории русского законодательства / И. Д. Беляев. — М., 1879. — 920 с. — Текст: непосредственный.
2. Зимин, А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий / А. А. Зимин. — М.: Мысль, 1982. — 333 с. — Текст: непосредственный.
3. Судебники XV–XVI вв. / под ред. Б. Д. Грекова. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. — 630 с. — Текст: непосредственный.
4. Татищев, В. Н. Избранные произведения / В. Н. Татищев. — Л.: Наука, 1979. — 464 с. — Текст: непосредственный.
5. Черепнин, Л. В. Памятники русского права. Вып. 3 / Л. В. Черепнин. — М.: Госюриздат, 1955. — 527 с. — Текст: непосредственный.
6. Черепнин, Л. В. Русские феодальные архивы XIV–XV вв.. Ч. 2 / Л. В. Черепнин. — М.: Изд-во АН СССР, 1951. — 428 с. — Текст: непосредственный.
7. Чистяков, О. И. Российское законодательство X–XX веков. Т. 2 / О. И. Чистяков; отв. ред. О. И. Чистяков. — М.: Юридическая литература, 1985. — 519 с. — Текст: непосредственный.
8. Шапиро, А. Л. О Судебниках 1497 и 1550 гг. / А. Л. Шапиро. — Л.: Наука, 1971. — С. 96–109. — Текст: непосредственный.
9. Таганцев, Н. С. Русское уголовное право. Часть общая: лекции. В 2 т. Т. 1 / Н. С. Таганцев. — 2-е изд., пересмотр. и доп. — СПб.: Государственная типография, 1902. — 815 с. — Текст: непосредственный.
10. Соборное уложение 1649 года / под ред. А. Г. Манькова. — Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1987. — 448 с. — Текст: непосредственный.
11. Артикул воинский 1715 года // Российское законодательство X–XX веков: в 9 т. Т. 4 / отв. ред. О. И. Чистяков. — М.: Юридическая литература, 1986. — Текст: непосредственный.
12. Генеральный регламент 1720 года // Российское законодательство X–XX веков: в 9 т. Т. 4 / отв. ред. О. И. Чистяков. — М.: Юридическая литература, 1986. — Текст: непосредственный.
13. Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. Т. XXXI: 1811 год. — СПб.: Типография II Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1830. — Текст: непосредственный.
14. Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. — СПб.: Типография II Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1845. — 922 с. — Текст: непосредственный.
15. Уголовное уложение, Высочайше утвержденное 22 марта 1903 года. — СПб.: Государственная канцелярия, 1903. — 284 с. — Текст: непосредственный.
16. Таганцев, Н. С. Уголовное уложение 22 марта 1903 г.: с мотивами, извлеченными из объяснительной записки Редакционной комиссии, представления Министерства юстиции в Государственный совет и журналов Особого совещания, Особого присутствия департаментов и Общего собрания Государственного совета / Н. С. Таганцев. — СПб.: Государственная типография, 1904. — 1122 с. — Текст: непосредственный.
17. Чернышевский, Н. Г. Избранные философские сочинения. В 3 т. Т. 1 / Н. Г. Чернышевский. — М.: Госполитиздат, 1950. — Текст: непосредственный.