The paper provides an analytical review of empirical studies published between 2016 and 2025 addressing how family structure—primarily single-parent families—relates to the development of children’s and adolescents’ self-image (self-concept) and self-esteem. The relevance stems from the fact that “single-parent family” is still often interpreted in applied psychology as a direct risk factor, whereas the accumulated evidence suggests the need to distinguish structural characteristics from the quality of family functioning. Based on ten studies, the review demonstrates that the “single-parent effect” is less a uniform decrease in self-esteem and more a reconfiguration of vulnerable self-system components: self-distrust, feelings of inferiority, social self-positioning and peer status, and discrepancies between real and ideal self. In preschoolers, parenting style—particularly hyperprotection—shows associations with decreased self-esteem alongside increased self-distrust (Golovey et al., 2016, p. 5). In adolescents experiencing parental divorce, statistically significant differences in self-esteem are reported (Ponomareva & Savransky, 2018, p. 25), yet interpretation requires attention to the time since divorce and contextual variables (interparental conflict, resources, social support). Another line emphasizes the social component of self-image: self-rated peer status and perceived parental pressure in single-parent families (Sobkin & Kalashnikova, 2023, p. 61). Studies focused on family representations stress that interaction with a significant adult produces both “an image of self and an image of the other” (Shvedovskaya & Zagvozdkina, 2016, p. 84), which supports viewing family representations as a mediator of self-concept formation. The paper summarizes convergent findings, contradictions, and future directions: typologizing single-parent families, shifting toward mediation/moderation models, and broadening self-image operationalization (global self-esteem, social self-esteem, self-attitude, and real–ideal self discrepancy).

Keywords: single-parent family, self-image, self-concept, self-esteem, adolescence, preschool age, parental divorce, parent–child relations, peer status, family representations.

Введение

Вопрос о том, как устроенность семьи влияет на становление я-концепции ребенка, выглядит почти «учебниковым», но именно в этом месте чаще всего возникают методологические ловушки. С одной стороны, статистика разводов и распространенность семей, где ребенок проживает с одним родителем, делают тему практически неизбежной для психологии развития. С другой стороны, привычная формула «неполная семья = дефицит» слишком груба: она смешивает структурный признак (с кем ребенок живет) и функциональный (каковы качество отношений, эмоциональная доступность взрослого, устойчивость правил, ресурсность среды). Вероятно, неслучайно часть современных работ, даже фиксируя различия по отдельным психологическим показателям, удерживает интерпретацию на уровне осторожных оговорок.

В данной статье неполная семья рассматривается как условие развития , потенциально меняющее баланс ролей, источников поддержки и контроля. В центре внимания — образ «я»/я-концепция и самооценка , понимаемые в операциональном смысле как совокупность представлений о себе (когнитивный компонент) и их оценочная валентность (самоотношение, самооценка), а также социальные производные (самооценка статуса, социальная идентичность). Отдельные авторы, говоря об образе семьи, прямо указывают, что продуктами взаимодействия ребенка со взрослым выступают «образ себя и другого» (Шведовская, Загвоздкина, 2016, с. 84), что позволяет методологически связать семейные репрезентации и формирование я-системы.

Цель — на основе 10 публикаций 2016–2025 гг. провести аналитический обзор того, как неполная семья соотносится с параметрами образа «я»/самооценки у детей и подростков, какие механизмы предполагаются, где наблюдаются противоречия и какие перспективы исследования выглядят наиболее обоснованными.

Если искать «наиболее прямые» данные, то в обзорном массиве они представлены, прежде всего, исследованиями, где самооценка выступает отдельной измеряемой переменной.

1. Прямые показатели самооценки и уязвимых компонентов образа «я»

В исследовании, посвящённом анализу взаимосвязи структуры семьи, стилей воспитания и личностного развития дошкольников, показано, что при возрастании выраженности гиперпротекции у детей фиксируется парадоксальное сочетание повышения недоверия к себе и одновременного снижения самооценки (Головей, Василенко, Савенышева, 2016, с. 5). Интерпретационно данный результат значим не столько как указание на общее обеднение я-концепции, сколько как свидетельство смещения её внутренней конфигурации: речь идёт о подрыве субъективного ощущения собственной компетентности на фоне сохранённого, а иногда и усиленного внешнего контроля и поддержки. В этом контексте категория «неполной семьи» утрачивает статус изолированного структурного фактора и начинает рассматриваться как элемент более широкой системы воспитательных практик, через которые и реализуется её психологическое воздействие на ребёнка, опосредованное повседневными регуляциями поведения и взаимодействия.

Схожая логика обнаруживается и в исследовании подростков, переживших развод родителей, где с использованием методики Дембо–Рубинштейн выявлены статистически значимые различия в уровне самооценки: у подростков после развода средние показатели оказываются ниже по сравнению со сверстниками из полных семей (Пономарёва, Савранский, 2018, с. 25). Вместе с тем сама временная конфигурация выборки — от восьми месяцев до полутора лет после развода — косвенно указывает на возможный эффект «острой фазы» адаптации, в рамках которой самооценка отличается повышенной лабильностью и чувствительностью к текущему уровню семейной напряжённости. Тем самым полученный эмпирический результат, будучи статистически убедительным, одновременно провоцирует постановку дополнительных вопросов о его устойчивости во временной перспективе и о вариативности проявлений в зависимости от сценария развода, уровня конфликтности и степени сохранённой вовлечённости второго родителя.

В работах, ориентированных преимущественно на практический контекст, также подчёркивается преобладание низкой самооценки у подростков из неполных семей и акцентируется феномен рассогласования реального и идеального «я» (Осетрова, Новикова, Никулина, 2021, с. 333–335). При этом обращает на себя внимание менее высокая строгость методологического обоснования по сравнению с публикациями в рецензируемых изданиях, что снижает уровень доказательности выводов и смещает ценность источника в сторону фиксации типичных клинико-психологических наблюдений. Тем не менее сама идея рассогласования «реального–идеального» образов «я» представляется концептуально продуктивной, поскольку позволяет объяснить сочетание уязвимой самооценки с завышенными притязаниями, выступающими в данном случае в качестве компенсаторного механизма поддержания целостности я-концепции.

В целом анализ первой группы работ позволяет поддержать тезис о том, что уязвимость самооценки в условиях неполной семьи или после развода родителей является вероятным, но не универсальным эффектом и проявляется не как однородное снижение всех компонентов я-концепции, а как специфическая конфигурация, включающая недоверие к себе, переживание собственной «неполноценности» и рассогласование между реальным и идеальным образами «я».

2. Социальный компонент образа «я»: статус среди сверстников и социальная идентичность

Даже когда общая самооценка не измеряется напрямую, часть работ фактически описывает изменения социального «я» — то есть того, как ребенок/подросток позиционирует себя среди других.

В масштабном исследовании взаимоотношений подростков с родителями и статуса среди одноклассников используется самооценка статуса («лидер/отверженный») как структурирующий параметр анализа, а различия прослеживаются в зависимости от полноты семьи. Примечательно, что у подростков с низким статусом фиксируется переживание давления и навязывания мнения со стороны родителей, причем в неполных семьях это давление с возрастом усиливается (Собкин, Калашникова, 2023, с. 61). Психологически это можно трактовать как риск формирования внешне-определяемого образа «я»: подросток, переживающий себя «отверженным», получает меньше подтверждений компетентности в группе сверстников и при этом чаще сталкивается с жесткими регуляциями в семье, что в итоге может поддерживать отрицательную самооценочную валентность.

Дополнительный ракурс дает исследование социально-психологических характеристик подростков из неблагополучных семей, где указывается на низкий уровень социальной идентичности как показателя включенности и самоопределения в социальном пространстве (Дронова, Корнеева, 2021, с. 11–12). Хотя «неблагополучная семья» шире, чем «неполная», методологически это различение не стоит игнорировать: иногда именно неблагополучие (конфликтность, нестабильность, дефицит поддержки) оказывается тем фактором, который затем статистически «приписывается» неполноте семьи. Тем не менее, как минимум, становится ясно, что социальная идентичность и социальная самооценка могут быть теми «узлами», где структурные изменения семьи быстрее всего отражаются.

3. Опосредующие механизмы: репрезентации семьи, стиль воспитания, «отражённое я»

В обзоре отчетливо видна тенденция — современная литература все меньше удовлетворяется простым сравнением «полные vs неполные семьи» и все чаще вводит промежуточные звенья. В работе об образе семьи у дошкольников подчеркивается, что специфика сотрудничества с близким взрослым включает познание и оценку ребенком другого и себя, а продуктами взаимодействия становятся «образ себя и другого» (Шведовская, Загвоздкина, 2016, с. 84). Более того, авторы отмечают, что эмоциональный компонент образа семьи связан с отношением и самооценкой, а когнитивный — с представлениями о себе как о члене семьи (Шведовская, Загвоздкина, 2016, с. 84–85). В этом смысле неполная семья может воздействовать на образ «я» не напрямую, а через устойчивые сценарии: кто «мы» как семья, каковы роли и границы, где источник поддержки, насколько ребенок чувствует себя значимым участником. В данной логике объяснимо, почему сам по себе экономический стресс или переживание нестабильности может усиливать признаки неблагополучия в образе семьи (Шведовская, Загвоздкина, 2016, с. 83–84), а через это — «подтачивать» самооценочную устойчивость.

В исследовании копинг-стратегий старших подростков из неполных семей показано, что подростки из неполных семей чаще используют импульсивные, асоциальные и агрессивные стратегии совладания (Иванова, Бусарова, 2020, с. 113). Хотя самооценка здесь не является центральной переменной, эмпирическая картина косвенно указывает на то, что дефицит конструктивных способов регуляции может сопровождаться уязвимым самоотношением, особенно в ситуации эмоциональной напряженности. Иными словами, «копинг» может выступать как поведенческий маркер того, что я-система функционирует в режиме угрозы, а не в режиме развития. Параллельно эта идея согласуется с дошкольными данными о гиперпротекции и снижении самооценки: там, где взрослый «перехватывает» субъектность ребенка, у последнего труднее формируется доверие к собственным возможностям (Головей и др., 2016, с. 5). Похоже, речь идет об общем механизме — ограничении опыта самостоятельной эффективности, что затем отражается на самооценке.

В англоязычной публикации, использующей метод DROP (Karabanova & Troyanovskaya), вводится показатель «inadequacy of the child’s image» — неадекватность образа ребенка в глазах взрослого (Danilova, Danilova, Troshikhina, 2023, p. 173). Методологически это интересно именно для темы образа «я»: отраженный образ («как меня видят») в подростковом возрасте нередко становится одним из источников самовосприятия. В результатах отмечается, что подростки из неполных семей в целом воспринимают мать как ориентированную на сотрудничество и демократичность, но при этом подростки из полных семей демонстрируют более выраженную удовлетворенность отношениями с матерью (Danilova et al., 2023, p. 174). Эта разница не обязана означать «худшее воспитание» в неполной семье; возможно, она отражает перегрузку единственного родителя и ограниченность эмоционального времени, что снова возвращает к функциональному, а не структурному объяснению.

4. «Неполная семья» как фон риска: благополучие и я-концепция

Отдельная группа работ вводит в анализ более широкий конструкт — субъективное благополучие и связанные с ним области самовосприятия. В исследовании базовых представлений о счастье у дошкольников и младших школьников показано, что у детей с более низким уровнем «счастья» наиболее уязвимой зоной выступает я-концепция (Гилемханова, Панфилова, 2025, с. 91). Авторы также указывают, что чем меньше положительных характеристик в отношении себя ребенок высказывает, тем в большей степени его представление о счастье зависит от удовлетворения потребностей (Гилемханова, Панфилова, 2025, с. 83). Для темы неполной семьи здесь важно, что семейная структура включена в перечень факторов, дифференцирующих представления (Гилемханова, Панфилова, 2025, с. 84), но центральным «психологическим узлом» остается именно я-концепция. Это выглядит методологически корректнее, чем прямое утверждение «неполная семья снижает самооценку»: фактически демонстрируется, что при дефиците позитивных самоописаний ребенок начинает «внешне» подпитывать благополучие через потребностное насыщение, что может быть компенсаторной стратегией я-системы.

Наконец, в исследовании проблем, с которыми сталкиваются подростки из single-parent family (Ирак), в обзорно-теоретической части прямо говорится о низкой самооценке и негативном self-concept у подростков, растущих с одним родителем; приводится сопоставление с подростками, живущими с двумя родителями (Aldoori, Sahib, 2025, p. 174). При этом следует оговорить, что здесь часть утверждений опирается на цитирование других авторов, а эмпирическая часть работы измеряет «уровень трудностей» (challenges) как интегральный показатель (Aldoori, Sahib, 2025, p. 174–175). Тем не менее источник полезен как иллюстрация межкультурной устойчивости самого дискурса: «низкая самооценка» выступает в нем одним из типичных психологических последствий неполной семьи, хотя строгость операционализации может быть различной.

Сопоставление рассмотренных исследований позволяет выстроить совокупность выводов, которые не образуют линейно упорядоченной и концептуально «гладкой» картины, однако именно в этой фрагментарности и неоднородности, по-видимому, в большей степени отражается эмпирическая реальность. Имеются основания говорить о связи неполной семьи с уязвимостью отдельных компонентов образа «я», особенно в периоды возрастной чувствительности, такие как дошкольный возраст и этап подростковой перестройки, что подтверждается данными о снижении самооценки при гиперпротекции и росте недоверия к себе у дошкольников (Головей и др., 2016, с. 5), а также более низкими показателями самооценки у подростков, переживших развод родителей (Пономарёва, Савранский, 2018, с. 25).

Вместе с тем выявляемый эффект не носит универсального характера и, по всей вероятности, является опосредованным, включая влияние стилей воспитания, эмоциональной доступности значимого взрослого, уровня конфликтности и ресурсности семейной системы; эмпирические данные тем самым подрывают прямолинейную модель «структура семьи → самооценка» и смещают фокус анализа в сторону динамики взаимодействий. Показательно, что исследования, работающие с репрезентациями семьи, изначально помещают образ себя внутрь системы отношений и совместных практик, а не рассматривают его как прямое следствие структурного фактора (Шведовская, Загвоздкина, 2016, с. 84).

Дополнительную методологическую сложность создаёт тот факт, что различные исследования фактически операционализируют разные уровни самооценки: от глобальной самооценки в логике методики Дембо–Рубинштейн до социальной самооценки статуса или позитивных самоописаний как элементов я-концепции, вследствие чего получаемые результаты могут не столько противоречить друг другу, сколько относиться к различным уровням я-системы.

Итак, данные второго плана указывают не столько на дефицит, сколько на специфическую перестройку внутрисемейных отношений: так, в исследовании DROP подростки из неполных семей описывают мать как кооперативную и демократичную фигуру (Danilova et al., 2023, p. 174), что плохо согласуется с упрощённым представлением о неполной семье как однозначно неблагополучной. Вероятно, в данном случае более продуктивной оказывается интерпретация, связанная с перегрузкой единственного родителя и ограниченностью временных ресурсов, вследствие чего даже при позитивном стиле взаимодействия подросток может переживать субъективную недостаточность удовлетворённости отношениями.

На основании рассмотренной литературы (и с учетом ее ограничений) можно обозначить несколько направлений, которые выглядят практически полезными и теоретически оправданными.

1. Типологизация неполной семьи. Развод, смерть родителя, длительная разлука, миграционные сценарии — психологически не одно и то же. Даже при одинаковой «структуре проживания» функциональная среда будет различаться.
2. Переход к моделям медиации/модерации. Эмпирика подсказывает, что неполная семья скорее задает фон для изменения воспитательных практик, эмоциональной доступности и контроля. Следовательно, перспективны модели вида: структура семьи → (качество взаимодействия/конфликт/ресурсность/копинг) → самооценка/я-концепция.
3. Расширение операционализации образа «я». Для сопоставимости данных целесообразно одновременно измерять: глобальную самооценку, социальную самооценку (статус), самоотношение, а также рассогласование «реальное–идеальное я». Практически это позволит избежать ситуации, когда «самооценка есть», но каждый автор подразумевает разный психологический феномен.
4. Продольные дизайны. Для развода и перехода к неполной семье принципиально важна временная перспектива. Данные, полученные в первые 1–2 года после развода (Пономарёва, Савранский, 2018, с. 25), не обязательно эквивалентны данным через 5 лет. Без продольности трудно отделить «ситуативную реакцию» от устойчивой перестройки я-системы.

Заключение

Проведенный обзор показывает, что обсуждение образа «я» ребенка в условиях неполной семьи не сводится к констатации «пониженной самооценки». Да, в ряде работ фиксируются различия по самооценке и связанным параметрам (Головей и др., 2016, с. 5; Пономарёва, Савранский, 2018, с. 25). Однако в той мере, в какой исследования вводят посреднические переменные — семейные репрезентации, качество отношений, копинг-поведение, социальный статус — становится заметно: структурный признак семьи работает через функциональные механизмы. Поэтому корректнее говорить о повышенной вероятности уязвимости отдельных компонентов я-концепции (недоверие к себе, отрицательная валентность самовосприятия, социальное самочувствие и статус), а также о риске рассогласования между «реальным» и «идеальным» я.

Перспективы исследований связаны с уточнением типов неполной семьи, переходом от простых межгрупповых сравнений к моделям медиации/модерации и расширением измерений образа «я». В прикладном смысле это означает: психологическая помощь детям из неполных семей должна быть адресована не «структуре семьи», а конкретным механизмам — снижению субъективной компетентности, дефициту поддерживающей обратной связи, социальному отвержению, перегрузке единственного родителя и недостатку устойчивых правил. В этом и заключается, вероятно, главный вывод: неполная семья — не диагноз, а контекст, который при определенных условиях повышает чувствительность я-системы ребенка к качеству взаимодействия и ресурсам среды.

Литература:

1. Гилемханова Э. Н., Панфилова Ю. Ю. Изучение базовых представлений о счастье у дошкольников и младших школьников с помощью метода глубинного интервью // Психологическая наука и образование. 2025. Т. 30. № 4. С. 82–95.
2. Головей Л. А., Василенко В. Е., Савенышева С. С. Структура семьи и семейное воспитание как факторы развития личности дошкольника //Социальная психология и общество. — 2016. — Т. 7. — №. 2. — С. 5–18.
3. Дронова Е. Н., Корнеева Е. Н. Особенности социализированности несовершеннолетних из неблагополучных семей // Психология и право. 2021. Т. 11. № 3. С. 2–13.
4. Иванова О. И., Бусарова О. Р. Особенности копинг-стратегий старших подростков из неполных семей // Психология и право. 2020. Т. 10. № 1. С. 103–115.
5. Осетрова Л. В., Новикова И. С., Никулина В. Ю. Особенности самооценки подростков из неполных семей // Молодой ученый. 2021. № 49 (391). С. 333–335.
6. Пономарёва М. С., Савранский Я. В. Особенности эмоционально-личностной сферы подростков, переживших развод родителей // Учёные записки. 2018. № 2 (30). С. 23–27.
7. Собкин В. С., Калашникова Е. А. Взаимоотношения с родителями подростков из полных и неполных семей и их статус среди одноклассников // Социальная психология и общество. 2023. Т. 14. № 1. С. 55–73.
8. Шведовская А. А., Загвоздкина Т. Ю. Образ семьи у детей старшего дошкольного возраста, воспитывающихся в семьях различного социально-экономического статуса // Психологическая наука и образование. 2016. Т. 21. № 4. С. 83–101.
9. Aldoori N. M., Sahib F. A. Adolescents’ Developmental Challenges in Single-Parent Families // International Journal of Body, Mind and Culture. 2025. Vol. 12. No. 5. P. 173–179.
10. Danilova Y., Danilova M., Troshikhina E. Psychosocial Development in Adolescents in Condition of Family Deprivation // Psychiatry, Psychotherapy and Clinical Psychology. 2023. Vol. 14. No. 2. P. 168–176.