Введение в уголовно-процессуальное законодательство меры пресечения в виде домашнего ареста обусловлено стремлением к гуманизации и необходимостью сокращения применения заключения под стражу. Выступая альтернативой содержанию под стражей, домашний арест тем не менее ограничивает конституционное право на свободу передвижения. Несмотря на реализацию положений Концепции развития уголовно-исполнительной системы до 2030 года, в правоприменительной практике сохраняются проблемы: возросшая нагрузка на уголовно-исполнительные инспекции приводит к ослаблению контроля по месту жительства, а нередко и к его фактическому отсутствию. Как следствие, возрастает количество лиц, подвергнутых данной мере, привлекаемых к административной ответственности, что указывает на систематические нарушения установленного порядка и недостаточную эффективность исполнения домашнего ареста.

Сущность домашнего ареста, закрепленная в ст. 107 УПК РФ, претерпела изменения после вступления в силу Федерального закона от 18.04.2018 № 72-ФЗ, что вызывает необходимость глубокого теоретико-правового и организационного анализа исполнения данной меры пресечения [1]. Домашний арест занимает второе место по строгости в иерархии мер, располагаясь между залогом, запретом определенных действий и заключением под стражу, и назначается судом в виде полной изоляции подозреваемого (обвиняемого) в жилом помещении либо лечебном учреждении с возложением запретов и осуществлением контроля, когда более мягкая мера неприменима. Выступая альтернативой содержанию в следственном изоляторе, этот институт прямо свидетельствует о гуманизации уголовного процесса, уважении прав и свобод лиц, совершивших преступление, и создании оптимальных условий для удовлетворения естественных потребностей человека. При этом в научной среде встречаются определения, утратившие актуальность после реформы 2018 года [4, 5, 7].

Применение домашнего ареста нередко ограничивает конституционные права лиц, проживающих совместно с обвиняемым. Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 19.12.2013 № 41 требует, чтобы суд при избрании данной меры пресечения проверял законность оснований проживания подозреваемого в конкретном жилом помещении, а также указывал его адрес; если решение затрагивает интересы собственника или иных жильцов, они вправе его обжаловать [3]. Вместе с тем ни уголовно-процессуальный закон, ни названные разъяснения высшей судебной инстанции не обязывают суд выяснять согласие совместно проживающих лиц на помещение обвиняемого под домашний арест. В научной литературе и правоприменительной практике признается, что отсутствие такого обязательного согласования может нарушать право на семейную тайну и неприкосновенность жилища. Для восполнения пробела предлагается законодательно закрепить обязанность суда устанавливать мнение собственника жилья и получать его согласие, без которого избрание домашнего ареста в данном помещении не допускается.

Анализ судебной практики выявляет трудноразрешимые вопросы, связанные с характером жилого помещения. К примеру, был установлен абсолютный запрет покидать пределы частного дома, не оборудованного санитарным узлом внутри; необходимость удовлетворения естественных физиологических потребностей вынуждала его систематически нарушать условия домашнего ареста, что свидетельствует о неприменимости такого запрета к неблагоустроенному жилью. Не менее остра ситуация с одиноко проживающим лицом, лишенным возможности самостоятельно приобретать продукты и предметы первой необходимости; несмотря на смягчающее влияние онлайн-сервисов, полный запрет выхода для такой категории граждан невозможен [6]. Особого внимания заслуживают общежития: кухня, туалет и ванная в них являются местами общего пользования, поэтому подозреваемый или обвиняемый вынужден часто покидать комнату, а размещение средств контроля (СКУ — стационарного контрольного устройства, применяемого с ЭБ (электронным браслетом) в целях контроля и надзора за подозреваемым и обвиняемым) в общих зонах нарушает права иных проживающих. Кроме того, при исполнении меры пресечения в жилье, занимаемом по договору найма, нежелание наймодателя предоставлять помещение лицу, подвергнутому домашнему аресту, и последующее расторжение договора лишают меру практического смысла; в подобных обстоятельствах целесообразно рассмотреть замену данной меры пресечения. На практике часто можно увидеть решения об избрании меры пресечения в виде домашнего ареста в отношении лиц, проживающих в общежитиях.

Так, например, адвокат обвиняемого Кодзоева М. Р. обжаловал отказ суда изменить адрес исполнения домашнего ареста. Одним из ключевых аргументов защиты было то, что «окончание срока найма жилого помещения» и невозможность проживать в съемной квартире делают исполнение меры пресечения невозможным. Несмотря на это, вышестоящая инстанция оставила постановление без изменения [8].

Кудымкарский городской суд Пермского края в своем обзоре практики за 2025 год разъясняет, что суды при избрании домашнего ареста исходят из «наличия жилого помещения» и данных о личности. При этом закон не предусматривает исключений для проживающих в общежитиях, что на практике ставит под вопрос саму возможность соблюдения режима изоляции от общества [9].

Согласно ч. 7 ст. 107 УПК РФ, налагая на обвиняемого запрет на общение с определенными лицами (п. 3–5 ч. 6 ст. 105.1 УПК РФ), суд обязан указать данные, позволяющие их идентифицировать [1]. Однако на практике суды, как правило, избегают конкретизации, ограничиваясь общими формулировками, такими как «запретить общение с участниками уголовного судопроизводства», «с лицами, проходящими по данному уголовному делу», «с потерпевшими и свидетелями». Это фактически размывает предписания закона.

Примеры из судебной практики:

— апелляционное постановление № 22–1624/2025 (15.08.2025): суд установил запрет на «общение с лицами, проходящими по настоящему уголовному делу в качестве свидетелей, потерпевших» без указания их данных, за исключением защитника и близких родственников [10];

— дело сестер Камшиловых (сентябрь 2025 г.): суд запретил им «общаться друг с другом и другими фигурантами уголовного дела» как непосредственно, так и через третьих лиц, без какой-либо конкретизации [11];

— дело Ирины Чемезовой (октябрь 2025 г.): пресс-служба судов Свердловской области сообщила, что ей запрещено «общаться с подозреваемыми, обвиняемыми, свидетелями, потерпевшими по уголовному делу» без указания конкретных лиц [12];

— дело замначальника полиции Бочкарева (апрель 2026 г.): суд ограничился запретом «не общаться со свидетелями и потерпевшей», не раскрывая их личностей в постановлении [13];

— дело Анны Миньковой (январь 2026 г.): был введен «запрет на любые формы общения с лицами, проходящими по данному уголовному делу» без какой-либо идентификации [14].

Подобный подход демонстрирует явный разрыв между требованиями закона и судебной практикой, создавая неопределенность в установлении круга лиц, что затрудняет контроль и ставит вопрос о необходимости более строгого соблюдения судами предписаний УПК РФ.

В соответствии с разъяснениями Пленума Верховного Суда РФ, при наложении запрета на использование сети «Интернет» суду надлежит конкретизировать случаи, при которых лицу разрешается выход в сеть. Например, для обмена информацией с учебным заведением, если подозреваемый или обвиняемый является учащимся. Однако анализ судебных решений за 2025–2026 годы показывает формальный подход: суды часто ограничиваются общим запретом с оговоркой о возможности связи с контролирующим органом и экстренными службами. Так, в деле сестер Камшиловых суд запретил использовать интернет, сделав исключение лишь для вызова экстренных служб и общения со следственными органами [11]. Аналогичная формулировка использована в постановлении по делу № 22–1624/2025 [10]. Таким образом, на практике суды пока не применяют гибкий подход, предписывающий учитывать образовательные или иные социальные нужды обвиняемого.

Существует и проблема материального обеспечения обвиняемых. В отличие от СИЗО, где государство полностью берет на себя заботу о бытовых нуждах фигуранта, домашний арест оставляет его один на один с финансовыми трудностями. Лишенный возможности посещать работу, он теряет единственный источник дохода при сохраняющейся необходимости покупать продукты и одежду.

Ситуацию усугубляет и судебная практика: например, в апелляционном постановлении № 22–1624/2025 суд прямо запретил обвиняемому Н. любое использование интернета, сделав исключение лишь для звонков в экстренные службы и госорганы [10]. Таким образом, даже при наличии удаленной работы или интернет-профессии, позволяющей зарабатывать, не покидая жилье, человек под домашним арестом оказывается полностью отрезан от легальных способов самообеспечения.

Значительные сложности сохраняются и в практической реализации домашнего ареста. Порядок контроля за данной мерой пресечения, возложенный на уголовно-исполнительные инспекции (УИИ) приказом Минюста России, МВД России, СК России и ФСБ России, сталкивается с объективными ограничениями, делающими надзор во многом формальным.

В первую очередь, УИИ лишены действенных инструментов для контроля за соблюдением судебных запретов. Отсутствует законный механизм, позволяющий инспекции самостоятельно отслеживать использование подозреваемым или обвиняемым средств связи, интернета и почтовых отправлений, а уведомления, направляемые операторам связи, не обеспечивают исполнение контрольных функций. На практике частично реализовать эти запреты удается лишь на стадии предварительного следствия по ходатайству следователя. Даже при личном посещении инспектор может обнаружить корреспонденцию или сообщения на имя подконтрольного лица, однако обход запрета через третьих лиц остается практически неотслеживаемым.

Не менее острой является проблема, обусловленная текущей геополитической ситуацией. В условиях проведения специальной военной операции (СВО) для защиты гражданской инфраструктуры и стратегических объектов активно применяются системы радиоэлектронной борьбы (РЭБ), которые подавляют сигналы сотовой связи и GPS. Это имеет прямое негативное последствие для осуществления контроля за лицами, находящимися под домашним арестом. Стационарные контрольные устройства (СКУ) и мобильные контрольные устройства (МКУ), входящие в систему электронного мониторинга подконтрольных лиц (СЭМПЛ), преимущественно используют для передачи данных о местоположении обычные SIM-карты и спутниковую навигацию GPS. В условиях работы систем РЭБ эти устройства массово теряют связь с сервером мониторинга, что делает невозможным получение своевременных сигналов о нарушениях. Как следствие, инспектор УИИ может на протяжении длительного времени не получать «сработок» о покидании поднадзорным лицом разрешенной зоны или вовсе не зафиксировать факт такого нарушения в отчетах системы. Данная техническая уязвимость полностью нивелирует саму идею непрерывного дистанционного контроля, фактически делая его «слепым» в моменты работы средств подавления связи, и позволяет недобросовестным поднадзорным безнаказанно нарушать установленные судом ограничения.

Таким образом, отсутствие у УИИ реальных правовых рычагов для контроля за соблюдением запретов, наложенных судом, в сочетании с технической неспособностью оборудования СЭМПЛ гарантировать непрерывный мониторинг в условиях применения систем РЭБ, свидетельствует о том, что существующий механизм надзора не является эффективным средством достижения целей домашнего ареста.

Проведенный анализ свидетельствует, что домашний арест, задуманный как действенный инструмент гуманизации уголовно-процессуального принуждения и реальная альтернатива содержанию под стражей, на практике сталкивается с комплексом проблем, существенно снижающих его эффективность и порождающих риски нарушения прав как самих обвиняемых, так и иных лиц.

Ключевые изъяны сосредоточены в трех плоскостях. Во-первых, нормативная неопределенность: законодательство не требует выяснения согласия совместно проживающих граждан, не учитывает специфику неблагоустроенного жилья и помещений в общежитиях, не регламентирует последствия расторжения договора найма, а предписание судам конкретизировать круг лиц и разрешенные способы использования интернета выполняется формально, что размывает содержание налагаемых запретов. Во-вторых, несовершенство механизма контроля: уголовно-исполнительные инспекции не наделены реальными полномочиями для надзора за соблюдением запретов на связь и почтовые отправления, а функционирование системы электронного мониторинга подконтрольных лиц (СЭМПЛ) становится ненадежным в условиях применения систем радиоэлектронной борьбы, подавляющих сигналы GPS и сотовой связи, что делает дистанционный контроль «слепым». В-третьих, неразрешенность материально-бытовых аспектов: лица, лишенные права на трудовую деятельность и одновременного доступа к интернету, оказываются без легального источника средств к существованию при сохранении обязанности самостоятельно себя обеспечивать.

Устранение указанных проблем требует системных законодательных и организационных мер: закрепления в УПК РФ обязательности получения согласия собственника и совершеннолетних жильцов, введения критериев пригодности жилого помещения с точки зрения элементарных санитарно-бытовых условий и расположения комнат, установления механизма замены меры пресечения при отпадении правовых оснований пользования помещением, а также разработки новых технических решений и правовых механизмов контроля, устойчивых к внешним помехам и позволяющих УИИ действенно обеспечивать соблюдение судебных запретов.

Литература:

1. Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации: от 18.12.2001 № 174-ФЗ. — Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс».
2. О Концепции развития уголовно-исполнительной системы Российской Федерации на период до 2030 года: Распоряжение Правительства РФ от 29.04.2021 № 1138-р. — Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс».
3. О практике применения судами законодательства о мерах пресечения в виде заключения под стражу, домашнего ареста, залога и запрета определенных действий: Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 19.12.2013 № 41. — Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс».
4. Александров, А. С. Домашний арест как мера пресечения в уголовном процессе / А. С. Александров // Уголовное право. — 2012. — № 2. — С. 82–89.
5. Ворогушина, Н. А. Ограничение свободы и условное осуждение: вместе или порознь? / Н. А. Ворогушина // Судья. — 2016. — № 4(64). — С. 34–36.
6. Круглова, А. М. Актуальные проблемы правовой регламентации домашнего ареста / А. М. Круглова // Вестник экономики, управления и права. — 2023. — № 4. — С. 92–101.
7. Сергеев, А. Б. К вопросу регламентации деятельности следователя и защитника после принятия в отношении несовершеннолетнего решения о прекращении уголовного преследования по ч. 3 ст. 27 УПК РФ: правовой и криминалистический аспекты // Труды Оренбургского института (филиала) МГЮА № 4 (30). — Оренбург, 2016. — 146 с.
8. Апелляционное определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации от 19.03.2026 № 19-АПУ26–2-К5. Обстоятельства: Обжалуется постановление о продлении срока избранной меры пресечения. Решение: Постановление оставлено без изменения, так как постановление отвечает установленным требованиям, обстоятельства, указанные адвокатом, учитывались при избрании и продлении домашнего ареста. — Доступ из справ.-правовой системы «КонсультантПлюс». — URL: https://www.consultant.ru/law/podborki/izmenenie _adresa_ispolneniya_domashnego_aresta/1992–2026 (дата обращения: 22.05.2026).
9. Домашний арест как мера пресечения. Материал от 29.09.2025 // Кудымкарский городской суд Пермского края. — URL: https://kudimkarsky--perm.sudrf.ru/modules.php?name=press_dep&op=3&did=19 (дата обращения: 22.05.2026).
10. Апелляционное постановление № 22–1624/2025 22К-1624/2025 от 14 августа 2025 г. по делу № 3/1–313/2025. Суд Ханты-Мансийского автономного округа (Ханты-Мансийский автономный округ-Югра) // Судебные и нормативные акты РФ. — URL: https://sudact.ru/regular/doc /kOfCaVUIjBZN/ (дата обращения: 22.05.2026).
11. Какие ограничения ждут курганских сестер Камшиловых под домашним арестом // URA.RU. — URL: https://ura.news/news/1052997747 (дата обращения: 22.05.2026).
12. Ирина Чемезова останется под домашним арестом до 1 ноября // @Новости. — URL: https://news.mail.ru/incident/68195932/ (дата обращения: 22.05.2026).
13. Заместителю начальника отдела полиции «Курчатовский» УМВД России по г. Челябинску С. Бочкареву избрана мера пресечения в виде домашнего ареста// Курчатовский районный суд г. Челябинска. — URL: https://kurt--chel.sudrf.ru/modules.php?did=65&name=press_dep&op=1 (дата обращения: 22.05.2026).
14. Бывшего замгубернатора Краснодарского края отправили под домашний арест // Парламентская газета. — URL: https://www.pnp.ru/news/byvs hego-zamgubernatora-krasnodarskogo-kraya-otpravili-pod-domashniy-arest.html (дата обращения: 22.05.2026).