В современной российской действительности коррупционные преступления, включая взяточничество, остаются одной из наиболее острых угроз нормальной деятельности органов власти, подрывая авторитет государственной власти и доверие граждан к институтам управления. Особое место среди данных преступлений занимает мелкое взяточничество, введенное в Уголовный кодекс Российской Федерации (далее — УК РФ) в 2016 году Федеральным законом № 324-ФЗ как специальный состав взяточничества. Упомянутая норма направлена на дифференциацию ответственности за взятки в размере до десяти тысяч рублей с целью гуманизации наказания за деяния низкой общественной опасности. Однако практика применения ст. 291.2 выявила ряд противоречий, которые затрудняют квалификацию данного типа преступлений и приводят к неоднозначным судебным решениям.

В первую очередь практика квалификации мелкого взяточничества демонстрирует противоречие между формальной определенностью стоимостного предела и фактической многомерностью коррупционного вреда. Стоимостный критерий задает внешне простую границу применения специальной нормы и тем самым поддерживает идею гуманизации наказания, однако подрыв доверия к публичной службе выражается не только в денежном эквиваленте, но и в искажении управленческого решения, подмене равного доступа к благам и воспроизводстве неформальных «тарифов» в государственном секторе. Именно поэтому Б. В. Сидоров и Д. Р. Ахунов, анализируя природу «малого» взяточничества, подчеркивают методологический риск сведения общественной опасности к стоимости предмета, поскольку коррупционное посягательство имеет преимущественно институциональный, а не имущественный характер и затрагивает легитимность власти [1, с. 76]. При такой постановке вопроса квалификация оказывается зависимой от того, насколько правоприменитель способен учитывать системные свойства коррупции, не выходя за пределы формулы состава.

В качестве примера можно привести приговор Копейского городского суда Челябинской области от 02.08.2023 по делу № 1-152/2023 [2]. Суд установил, что должностное лицо — представитель медицинской организации, обладавшее полномочиями по экспертизе временной нетрудоспособности и выдаче больничных листов, получало незаконные вознаграждения, каждое из которых не превышало десяти тысяч рублей, при этом коррупционный результат выражался не в имущественном ущербе, а в подмене юридически значимого управленческого решения, поскольку оформлялись фиктивные документы, предоставляющие освобождение от работы и запускающие выплаты по линии соцстраха. При этом денежные средства передавались не только лично, но и через посредника, а также посредством перевода на банковский счет, а квалификация включала три эпизода по ч. 1 ст. 291.2 УК РФ и одновременно три эпизода служебного подлога по ч. 1 ст. 292 УК РФ; это демонстрирует, что передача даже небольшой суммы способна сопровождаться незаконными действиями, имеющими более широкий социальный эффект, чем сама стоимость предмета взятки.

Одной из центральных проблем квалификации выступает вопрос конкуренции специальной нормы с квалифицированными вариантами взяточничества. В общей модели законодатель стремится описать повышенную опасность через обстоятельства, которые указывают на более глубокое разрушение публичных интересов, когда вознаграждение связано с заведомо незаконным решением или с использованием полномочий, способных существенно повлиять на безопасность, права и законные интересы граждан. Если же стоимостный предел автоматически «перекрывает» значимость таких обстоятельств, то квалификация рискует утратить связь с реальным характером посягательства, в результате чего опасные коррупционные практики будут восприняты как сопоставимые с единичными низовыми эпизодами. П. С. Яни, исследуя проблемы квалификации коррупционных преступлений и соучастия в них, отмечает, что системность уголовно-правовой оценки обеспечивается не формальным выбором ближайшей нормы, а выявлением того, какие юридически значимые признаки описывают основной источник общественной опасности в конкретной ситуации [3, с. 37]. В этом смысле устойчивость квалификации зависит от способности правоприменителей увидеть, что «малость» суммы не всегда тождественна «малости» коррупционного эффекта, особенно если речь идет о влиянии на управленческое решение, имеющее значимые последствия для публичных интересов. В качестве примера можно привести приговор Пушкинского городского суда Московской области от 23.01.2018 по делу № 1-5/2018 [4].

Неоднородность практики усиливается тем, что состав мелкого взяточничества почти лишен собственной системы квалифицирующих признаков, позволяющих различать более и менее опасные варианты поведения внутри «малого» диапазона. При такой конструкции индивидуализация наказания неизбежно переносится в плоскость судебного усмотрения, а критерии дифференциации начинают складываться не на основе закона, а из совокупности региональных практик и локальных представлений о «типичной» опасности бытовой коррупции. Это создает риск расхождения подходов к оценке сходных фактов и снижает предсказуемость реакции государства, что особенно чувствительно для антикоррупционного регулирования, где правовая определенность сама по себе играет превентивную роль. В теоретическом плане отсутствие дифференцирующих признаков внутри состава деформирует идею справедливости, поскольку равное наказание за неодинаково опасные проявления воспринимается как неспособность закона различать содержательные типы коррупционного поведения, а не только его внешнюю стоимость.

Особую дискуссию вызывает квалифицирующий признак, опирающийся на наличие судимости за ряд коррупционных преступлений, поскольку он одновременно узок по применению и груб по содержанию. М. М. Алафьев показывает, что действующая формула уравнивает разный по тяжести криминальный опыт и не различает случаи единичной судимости и устойчивой рецидивной модели поведения. В результате судимость превращается в формальный маркер, который не всегда отражает реальную склонность лица к коррупционным сделкам, а санкционная реакция остается недостаточно адресной. Дополнительное методологическое напряжение порождает и то, что в рамках одного и того же квалифицирующего основания рассматриваются судимости, существенно различающиеся по характеру деяния и по тяжести, что с точки зрения принципа соразмерности выглядит спорно и затрудняет построение внутри состава логичной шкалы общественной опасности. В практическом измерении это приводит к крайне неравномерному использованию квалифицирующей части и к разрывам в судебной оценке, когда одна и та же «судимость как факт» не объясняет, почему в одном случае речь идет о случайном повторе, а в другом — о профессионализированной коррупционной модели [5, с. 119].

Квалификационные затруднения формируются и из-за неполноты уголовно-правовой регламентации посреднических моделей при передаче небольших сумм. В работах Р. С. Джинджолии, З. М. Бешуковой и Р. М. Жирова подчеркивается, что посредник нередко обеспечивает устойчивость коррупционной связи, снижает риски сторон и расширяет коррупционную сеть, то есть выполняет самостоятельную криминальную функцию [6, с. 274]. А. Г. Юдаков и Э. Р. Галимов, рассматривая проблемы квалификации посредничества, указывают, что непоследовательность законодательного охвата посреднических форм порождает вынужденное обращение к общим правилам соучастия, а это снижает видимость и юридическую «узнаваемость» посредничества как особого коррупционного феномена [7, с. 23]. В результате при квалификации необходимо решить двойную задачу: не только установить факт передачи или содействия, но и реконструировать роль посредника в механизме договоренности и исполнения, что при ограниченной доказательственной базе становится источником ошибок и разнотолков.

Отдельные проблемы связаны с установлением признаков специального субъекта и доказательством его статуса в конкретных организационных условиях. Развитие публичных услуг через подведомственные организации и смешанные формы управления усложняет разграничение должностных полномочий и иных трудовых функций, а ошибка в определении статуса лица способна «перенастроить» всю квалификационную конструкцию. Р. А. Родыгин обращает внимание, что в реальной практике статусные пограничные случаи нередко возникают в сферах, где публичные функции реализуются через организационные промежуточные звенья, и потому для квалификации требуется особенно точное установление характера полномочий, реального объема управленческого влияния и юридического значения выполняемых функций [9, с. 79]. Здесь проблема квалификации приобретает доказательственный характер: необходимо не только сослаться на должность, но и показать, какие именно полномочия создают публично-властный эффект и почему они являются признаками должностного лица в уголовно-правовом смысле.

В целом актуальные проблемы квалификации мелкого взяточничества концентрируются вокруг недостаточной связи стоимостного критерия с качественными признаками коррупционного вреда, ограниченной дифференциации внутри состава, пробелов в охвате посреднических моделей и высокой зависимости юридической оценки от процессуальных возможностей доказывания. Данные факторы вместе формируют ситуацию, когда специальная норма, задуманная как инструмент упорядочения и гуманизации, может порождать неравномерность и фрагментацию практики и тем самым снижать превентивный потенциал антикоррупционного уголовного закона.

Заключение

Таким образом, можно сделать вывод о том, что действующая модель квалификации мелкого взяточничества при внешней ясности стоимостного порога не обеспечивает устойчивой и соразмерной уголовно-правовой оценки, поскольку ключевые источники общественной опасности часто связаны не с суммой, а с искажением публичных процедур и решений, что подтверждается судебной практикой. Одновременно отсутствие развитой системы квалифицирующих признаков внутри статьи, проблемная модель учета судимости, неполнота регулирования посреднических форм и доказательственные ограничения, обусловленные процессуальным режимом дел небольшой тяжести, создают неоднородность правоприменения и повышают роль усмотрения, что снижает предсказуемость квалификации и ослабляет превентивный потенциал уголовного закона.

Литература:

1. Сидоров, Б. В. Мелкое взяточничество или взяточничество небольшой тяжести / Б. В. Сидоров, Д. Р. Ахунов // Вестник экономики, права и социологии. — 2021. — № 3. — С. 76.
2. Приговор Копейского городского суда Челябинской области от 02.08.2023 по делу № 1-152/2023 // СудАкт. Судебные и нормативные акты РФ. — URL: https://sudact.ru/regular/doc/kKmdvLFcPCdF/ (дата обращения: 29.12.2025).
3. Яни, П. С. Посредничество во взяточничестве и соучастие в получении или даче взятки / П. С. Яни // Законность. — 2023. — № 7. — С. 52.
4. Приговор Пушкинского городского суда Московской области от 23.01.2018 по делу № 1-5/2018 // Закон РФ. — URL: https://actofact.ru/case-50RS0036-1-5-2018-1-437-2017-2017-09-14-2-0/?ysclid=mk181u58d6302561794 (дата обращения: 29.12.2025).
5. Алафьев, М. М. Квалифицирующий признак мелкого взяточничества (ч. 2 ст. 291.2 УК РФ) / М. М. Алафьев // Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России. — 2023. — № 2 (98). — С. 119.
6. Джинджолия, Р. С. Посредничество во взяточничестве в системе коррупционных преступлений: вопросы законодательной регламентации / Р. С. Джинджолия, З. М. Бешукова, Р. М. Жиров // Право и государство: теория и практика. — 2023. — № 4 (220). — С. 274.
7. Юдаков, А. Г. Перспективные проблемы квалификации посредничества во взяточничестве / А. Г. Юдаков, Э. Р. Галимов // Вестник науки. — 2020. — № 12 (33). — С. 124–129.
8. Некоз, А. С. Мелкое взяточничество: вопросы правоприменительной практики / А. С. Некоз // Гуманитарные, социально-экономические и общественные науки. — 2022. — № 6. — С. 111–112.
9. Родыгин, Р. А. О некоторых вопросах уголовной ответственности за совершение мелкого коммерческого подкупа и мелкого взяточничества / Р. А. Родыгин // Общество, право, государственность: ретроспектива и перспектива. — 2020. — № 3 (3). — С. 53–58.